СОВРЕМЕННАЯ РОССИЯ КАК «ТРАДИЦИОННОЕ ОБЩЕСТВО»: МИФЫ И РЕАЛЬНОСТЬ

Вопрос о сущности и характере новой волны традиционализма в России, которая вновь дала о себе знать на рубеже ХХ-ХХI века, является сегодня одним из наиболее актуальных и дискуссионных в отечественной гуманитарной науке. Трагические события на Украине, попытки со стороны Запада изолировать Россию на мировой арене, введение санкций и возврат к идеологии «холодный войны», закономерно привели к тому, что российское общество, находившееся в хрупком режиме «неоконсервативного» баланса, резко сдвинулось в сторону «консервативной революции». По многим параметрам этот трансформационный сдвиг носит качественный характер. Под угрозой внешних вызовов произошла консолидация различных сегментов общества и фактически окончательно сложилась новая политическая нация.

Реанимация в массовом сознании державных архетипов, апелляция к традиционным ценностям, уникальности евразийской цивилизации, «особого пути», антизападничество, маргинализация либерально-демократического дискурса и придание его носителям статуса «внутреннего врага» – стали показателями достаточно радикальных изменений общей ситуации в стране, привели к сближению интересов «консервативного большинства» и государства.

Эти процессы вызвали резкую, но в целом ожидаемую критику со стороны российских либералов-западников ориентированных на европейский тип развития, ценности демократии и свободного рынка. Пытаясь противостоять данным тенденциям, в том числе и на уровне идеологии, произошедший возврат к традиционализму они объясняют главным образом обратной реакцией на процессы 90-х годов, тем что «в начале 2000-х гг., либеральные реформы предыдущего десятилетия были оборваны». А «возрастание спроса на антидемократические формы политической организации общества и откат к соответствующим социальным практикам» трактуется ими не более чем «проходящая закономерность» [1].

Консервативный тренд, по их мнению, во многом носит искусственный характер, является всплеском социальной архаики (Л. Бызов), поскольку «осуществить попытку перехода к авторитаризму, нуждающемуся в опоре на традиционализм, в стране, где за десятилетия тоталитаризма были разрушены основы трансляции народных традиций, совсем не просто» (Э. Пайн) [1].

Вместе с тем, в академической науке по этим вопросам сегодня активно формируется и альтернативная точка зрения. Так, в коллективной монографии «Россия как цивилизация: Материалы к размышлению», выпущенной под общей редакцией О.И. Шкаратана, В.Н. Лексина, Г.А. Ястребова  в 2015 г., ведущие отечественные социологи приходят к выводу, что Россия – это самобытная евразийская цивилизация, которая переживает в настоящий момент тяжелый социокультурный кризис, порожденный, прежде всего, тем, что сформированные в 90-х годах политические институты вступили в противоречие с характером его человеческого капитала и препятствуют дальнейшему развитию [2].

Ученые считают, что положенная в основу постсоциалистического транзита России в 1990-х гг. линейная парадигма догоняющей модернизации привела к тому, что формирующиеся социально-экономические структуры оказались неадекватны той логике развития, которая детерминирована цивилизационной принадлежностью. На основе сравнительного анализа авторы делают вывод, что за 20 лет прошедших постсоветских экономических реформ удалось добиться «относительно позитивных результатов» лишь тем странам СНГ, которые не стали имитировать «европейский путь», а пошли своим, евразийским, – это Беларусь и Казахстан [2, с. 62].

В целом эти дискуссии, являются характерным отражением не только ценностного раскола в стране, главным образом среди элит, но и во многом порождены идеологической ангажированностью социологических исследований; слабой методологической базой при описании нынешнего состояния российского общества, которое в этом плане все больше напоминает «ускользающую реальность». 

Итак,  можно ли считать современную Россию традиционным обществом, особой цивилизацией, которая вновь пошла по обособленному историческому пути, или это лишь временная реакция архаики, Премодерна, за которой скоро последует обратное движение к полюсу либерализма?

В гуманитарной науке долгое время понятие архаики применялось исключительно к досовременным обществам, считалось, что в процессе «органичной», либерально-демократической модернизации она полностью преодолевается как структурный элемент новой социальной организации. Однако постепенно западные социологи и культурологи стали находить элементы архаики и в различных практиках современности, которая под давлением модернистского рационализма лишь перешла на нижние этажи общества, в сферу «коллективного бессознательного». Для примера, можно привести работы социолога Г. Лебона, который еще в ХХ в.  обнаружил в явлении «массовой психологии» постоянные сбои в коллективном сознании, его отступление в область иррационального, нерассудочного [3].

В настоящий момент уже является общепринятым фактом, мысль, что архаика присутствует во всех типах общества, а ее возрождение само по себе еще не является деструктивным процессом, не равнозначно хаотизации и деструкции. Более того, как показывают исследования, в условиях кризиса она выступает как ресурсосберегающий и обеспечивающий выживание социальный механизм — за счет максимального упрощения и одновременного упорядочения социокультурной жизни. Однако выйдя за определенные пороговые значения «актуализация архаики может обернуться инволюцией как системным упрощением, обратным развитием» [4, с.36].

В связи с этим большой интерес вызывают исследования современного философа-традиционалиста А.Г. Дугина. В своих работах он, в частности, обращает внимание на то, что классическая схема стадиального деления общественного развития на Премодерн-Модерн-Постмодерн упускает фундаментальное различие между двумя типами традиционного общества входящих в Премодерн: архаическим и религиозным [5, с.140].

Так, по его мнению, религиозное общество, следующее за архаическим, характеризуется доминированием логоса над мифом, в то время как архаика – «это царство мифа, коллективного бессознательного, которое почти полностью совпадает с коллективным сознанием». Где «социальные институты, власть, право, хозяйство, обряды и даже быт, — все неразрывно связано с основными маршрутами «великих сновидений» [5, с.141]. Соответственно, предложенная им схема выглядит следующим образом: Премодерн (архаическое общество, религиозное)-Модерн-Постмодерн.

Подобное уточнение носит, безусловно, важный, основополагающий характер для социологии, поскольку позволяет провести точную демаркацию между традицией и архаикой. Как пишет А. Дугин: «Религиозное общество в соответствии с общепринятой схемой отличается от архаического тем, что статус рационального начала в нем на порядок выше. Можно сказать, что развитые и богословски развернутые и детализированные религии представляют собой существенный шаг по «освобождению логоса от мифоса». Однако среди всех религий, даже самых рационализированных, таких как индуизм, буддизм, конфуцианство или ислам, далеко не все создают предпосылки для появления общества Модерна. Процесс противостояния логоса мифосу полностью развертывается только на Западе» [5, с.145].

Иными словами в традиционном (религиозном)  обществе нет слепого фундаментализма архаики основанного на чистом мифе, как нет в нем и масштабной десакрализации и секуляризации западноевропейского Модерна. Это общество, в котором логос и миф находятся в органичном взаимодействии, дополняя и усиливая друг друга; где рационализм мягко контролирует архаику, но не подавляет ее. То есть традиционное общество, в котором царит логос монотеистической религии, само потенциально содержит силу способную усмирить избыточное давление социальной архаики.

Следовательно, если это хрупкое соотношение нарушается: как это произошло, скажем, с западноевропейским обществом (в сторону радиальной рационализации), или как всплеск архаики в большинстве стран «догоняющей модернизации», то в обоих случаях это автоматически приводит к возникновению крайне неравновесной и опасной ситуации, которая, в конечном счете, и порождает глубинный экзистенциальный и цивилизационный кризис.

Таким образом, западный рационализм Нового времени (Модерн) есть нарушенная форма логоса традиционного общества, и попытки придать ему универсальный, а тем более безальтернативный характер являются скорее идеологией предназначенной для стран «третьего мира» в рамках глобального геополитического проекта. В реальности навязанный Западом европоцентризм не соответствует ни историческому опыту, ни тем более социокультурным особенностям большинства человечества. Западноевропейское общество само находится в тяжелом экзистенциональном кризисе, а значит, в перспективе – стремление двигаться по этой траектории общественного развития неизбежно приведет лишь к уродливому повторению чужих ошибок, станет пораженческой формулой идеи «догнать, чтобы также свалиться в пропасть».

Поднятые вопросы только на первый взгляд кажутся чистой абстракцией, теорией. На практике же игнорирование данного различия между двумя типами традиционного общества привела к тому, что, к примеру, в российской социологии начиная с 90-х годов и по сегодняшний день, утвердилась мысль культуролога А.С. Ахиезера, который единственным выходом по преодолению власти архаики в России считал переход к «гражданскому обществу, к господству в обществе либеральных ценностей» [6, с.99].

Так, по его мнению, лишь система интересов и система их институционализации, способна создать «бастионы для бушующих волн архаики». Но для этого «необходима соответствующая направленность динамики общества, его переход на новый этап развития», а именно: «формирование устойчивого среднего класса гражданского общества» [6, с.98].

К сожалению, эта концепция по сей день активно тиражируется либеральной частью российской элиты, является устойчивым мифом в сфере гуманитарных наук. Однако учитывая время возникновения данных исследований, в настоящий момент,  уже вполне понятна и объяснима их идеологическая подоплека.

В своих обширных работах А. Ахиезер (которой одним из первых в нашей стране плодотворно использовал методологию социокультурного подхода), критически анатомируя российское традиционное общество, сам манихейски делил весь мир на две суперцивилизации: либеральную и традиционную [7], зачастую не видел многообразия и сложности социальной организации различных культур. Для него города были очагами культуры и либеральных ценностей, а аграрный традиционализм источником и общественной базой, создавшим советский тоталитаризм. Однако сегодня, при всем уважении к проделанной им работе, уже очевидна его главная ошибка – не сколько локальный крестьянский мир, а в первую очередь города, вышедшие после распада СССР из-под власти традиции, представляют собой огромный, неструктурированный океан социальной архаики, который в действительности не менее, а может быть и более опасен, чем крайние формы традиционализма.

Между тем, более объективная оценка глобальных исторических процессов показывает, что начиная с Нового времени традиционные общества стран незападного мира пусть и с разным временным лагом, но также шли по пути создания своих версий Модерна, отличных от Модерна европейского. Однако где-то этот процесс протекал органично, приобретая яркие национальные черты, а чаще – в форме распада традиционного общества и высвобождения архаики. Данное утверждение имеет принципиальное значение, поскольку в противном случае речь по-прежнему будет идти в жестких рамках и логике прогрессистских теорий.

В этом контексте характерными являются следующие построения А. Дугина, который  в своих работах модернизацию фактически всех стран незападного мира сводит к процессу, в котором перенос институтов европейского Модерна на качественно иную автохтонную социальную матрицу, привел к созданию обществ «гибридного» типа. По его мнению: «Такие общества заимствуют социальный логос Запада (с его исторической моделью, его представлением о времени, с его периодизацией и т. д.), но перетолковывают его в особом локальном ключе, подчас искажая или изменяя его до неузнаваемости». Это явление он обозначает как «археомодерн» [5, с.139].

По логике А. Дугина, если в западном обществе после эпохи Модерна произошел переход к Постмодерну (как отрицание уже самого Модерна), то для всех остальных обществ последовательное движение по цепочке смены парадигм либо имеет внешний, экзогенный характер (происходит или через колонизацию, или через оборонную модернизацию), либо осуществляется частично (исламский монотеизм, более «современный», нежели политеизм и тем более архаические культы, никогда не пересекал черту Модерна), либо вообще отсутствует (многие этносы Земли до сих пор живут в условиях устойчивых систем «вечного возвращения») [5, с.506].

Археомодерн, по мнению ученого, «специфичен еще и тем, что это сочетание архаического и современного совершенно не рефлектируется на уровне сознания — не осмысляется, не упорядочивается и не порождает обобщающих интерпретационных моделей, что создает феномен общества-свалки (по выражению П. Сорокина)» [5, с. 506].

Это общество где «различные символы, архетипы, сюжеты и мифемы наваливаются друг на друга без всякого порядка, и совершенно разнородные вещи соседствуют друг с другом» [8, с. 43]. Типичный социальный пейзаж археомодерна: живущее непросто на разных скоростях, но и в разных направлениях общество утрачивает единство, связность, способность объединить различные слои, страты и символы в общую гармонию [8].

Другими словами археомодерн по А. Дугину — «это Модерн, который не получился и скорее всего уже не получится» [5, с. 507].

Безусловно, многие наработки А. Дугина в этом направлении и во многом верны, и обладают большим эвристическим потенциалом. Тем не менее, если исходить из его же логики, то получается: что все незападные страны – это априори «деформированные», «гибридные общества», живущие в археомодерне, включая и Россию, которая пребывает в таком состоянии с петровских реформ до сего дня.

Соответственно советский строй, в его трактовке, породил лишь новую версию археомодерна, в котором  марксистский логос (пролетарское сознание, коммунистическая идеология) наложился на русское народное мессианство, но несогласованность этих двух планов, противоречия между западной структурой социального логоса и автохтонным русским социумом в конечном счете и стали «причиной краха СССР и всей мировой социалистической системы» [8, с. 44].

В реальности такой подход во многом является обновленной версией линейной, «инструментальной» модернизации, и чего-то принципиально нового здесь, к сожалению, нет. Более того, можно обратить внимание, что его основные установки почти полностью совпадают с культурологическими интерпретациями отечественных либеральных социологов 90-х годов А.С. Ахиезера, А. Г. Вишневского, К. Костюка и др. [7,11,9].

К примеру, идеологически близкий школе А. Ахиезера социолог К. Костюк также объясняет неудачи очередной попытки «догоняющей» модернизации в нашей стране давлением архаического пласта менталитета на социальные процессы. По его мнению: «При достаточно глубоком усвоении западноевропейских модернизационных моделей Россия всегда сохраняла нетронутыми базовые структуры традиционного общества, которые и блокировали ее самостоятельное развитие. Наиболее явно противоречие между современными и традиционными чертами проявилось в тоталитарном советском обществе, которое, участвуя на равных с современными демократическими обществами в технической революции, восстановило при этом самые архаичные основы с элементами сакрализации сознания и восточного деспотизма» [9].

Размышляя об архаике в СССР, он делает следующий, крайне дискуссионный, вывод что: «Советское государство даже в сталинский период имело конституцию, опиралось на представительские органы власти – Советы, претендовало на роль защитника справедливости, демократии, интернационализма, прогресса. Было в нем и институциональное разделение властей – исполнительной, законодательной, судебной. Все строение социальных отношений пронизывал принцип «демократического централизма», ответственности нижестоящих органов перед вышестоящими. Партийные и государственные органы были, в конечном счете, выборными, представительскими, коллегиальными. Даже репрессии имели свою правовую форму, фиксировались в документах и ни в коем случае не были проявлением отсутствия права.

След архаики заключался лишь в том, что все это не работало…» [9].

Или его следующий достаточно радикальный вывод: «Целью советской модернизации было упрочить архаику, поставить модерн ей на службу, сделать архаичное общество конкурентоспособным. Каким бы ни было отсталым дореволюционное российское аграрное общество, оно было на порядок «современней», чем индустриальное советское» [9].

Сегодня подобные утверждения и А. Дугина, и К. Костюка по поводу советского Модерна выглядят явной натяжкой. Сам факт того, что оценка и критика социокультурной матрицы российского общества, его исторического опыта совпала на крайних полюсах научного дискурса (либерального и консервативного), можно объяснить тем, что последний развивался в постсоветской России не параллельно, а в противовес западноевропейской, либеральной научной традиции, транзит которой пришелся на 90-е годы, что надолго затруднило адекватную, альтернативную рефлексию в нашей стране.

В этом смысле можно согласиться с выводом социолога С. Кордонского, который считает, что и отечественные либералы, и традиционалисты, при описании сложившихся в России структур опираются сегодня на западные импортированные теории. В то время как в практике государственного строительства доминирует с приходом В. Путина неотрефлектированная традиционалистская парадигма [10, с.153].

На наш взгляд, в рамках этих дискуссий в настоящий момент назрела необходимость коренным образом пересмотреть институциональный опыт государственного строительства СССР. Осмыслить его, прежде всего, как оригинальную и в целом успешную версию модернизации российского традиционного общества. Соответственно только детально изучив все особенности и противоречия «советского Модерна», его сущности можно понять и динамику социально-политических процессов современной России. 

Так, является в корне ошибочным мнение, что советское общество было архаичным по своей структуре, в котором институты Модерна составляли лишь внешнюю институциональную оболочку. Напротив, советский социум, хоть и медленно, но постоянно модернизировался, развивался. Однако особенность этого процесса была в том, что в отличие от европейского Модерна, его социальная архаика не была подавлена в жесткой форме, а существовала в виде пост-общины, коллективистских общностей.

При всех противоречиях, советский институциональный опыт в области культурной и государственной политики, можно считать удачной попыткой органичного обуздания именно архаики, ее блокировки. Это было не деформированное Модерном общество, а одновременно: и традиционное, и современное, и культурное, в котором возврат к архаике мог быть актуализирован только в случае тотального разрушения институтов государственности (как это и произошло), поскольку являясь обществом-государством оно не имело автономных горизонтальных структур существующих на Западе в формате «гражданского общества», было крайне уязвимым по многим параметрам.  

Советское общество-государство было строго иерархичным, холистским. В нем существовала единая моностилистика, литературоцентризм. В нем были преодолены такие формы архаики как бедность, клановость, проституция, системная коррупция, огромный социальный разрыв в уровне жизни между различными слоями населения. Налаженная система сдерживания архаики в виде институтов цензуры, эффективно охраняла структуры рациональности. Оно было каким угодно, но только не «обществом-свалкой». Таким оно стало именно в результате слома системы, когда распад налаженных структур жизнеобеспечения освободил архаику от власти традиции, породив в России «ситуацию Постмодерна» (археомодерна в дугинской интерпретации).

Серьезный изъян советского проекта был главным образом в его псевдорелигиозном характере, где «небо» смешивалось с «землею», а идеология подменяла религию. Но даже в этом случае его базисная модель совпадала не с архаичным, а религиозным типом  традиционного общества, в котором логос традиции все же доминировал над мифом архаики. Опасность такого положения была в том, что в отличие от Запада, где плуг модернизации намного глубже «окультурил» пласты социальной почвы, СССР был обществом традиционного типа, соответственно шире была и база его архаики, которая и прорвалась при первой возможности из нижнего уровня на верхний. 

Другая фундаментальная методологическая ошибка связана с жесткой привязкой процессов урбанизации советского общества с процессом разрушения собственно аграрного традиционализма в России. Речь идет, прежде всего, о работе известного демографа А.Г. Вишневского «Серп и рубль. Консервативная модернизация в СССР» [11].

В 1998 г. годов размышляя о модернизации российского общества, он приходил к выводу, что процесс распада традиционного общества носит необратимый характер. По его мнению, следует говорить о «великой социальной мутации, начавшейся в России несколько столетий тому назад и еще не завершившейся. Но перевал пройден, пик модернизационных перемен, который пришелся на ХХ столетие, уже позади». Общество хоть и медленно, но превращается «из традиционного, аграрного, сельского, патриархального, холистского в современное, индустриальное или «постиндустриальное», городское, демократическое, индивидуалистское» [6, С.6].

На первый взгляд, действительно, к концу своего существования советское общество уже не было аграрным – 66 % населения СССР жило в городах, формально было городским. Более того, под давлением урбанизации советский фундаментализм резко размывался, создавая предпосылки для атаки на государство со стороны носителей ценностей утилитаризма, «общества потребления». И распад системы в 1991 г., который сопровождался бурным ростом городских и молодежных субкультур (по терминологии автора – «агентов либерализации») казалось, сделал очевидным концептуальные построения А. Вишневского. Однако более глубокий анализ процессов, которые начались в российском обществе с 2000 года, заставляют усомниться в предлагаемом тождестве между традиционным и агарным обществом. Так, в современной России уже 73% населения живет в городах, структур чистого аграрного традиционализма фактически нет, как нет и устойчивых общинных связей даже среди носителей сельского синкретизма. Но можно ли на этом основании нынешнее российское общество назвать «городским, демократическим, индивидуалистским или либеральным»? Локально – да, фундаментально – нет.

По поводу возникновения городских и молодежных субкультур в позднесоветский период также возникает много вопросов, поскольку  внешне данный процесс носил закономерный, объективный характер. Однако с точки зрения парадигмы советского Модерна, он был именно бунтом архаики против «высокой культуры», основ рациональной «картины мира». И в этом смысле попытки со стороны государства жесткого подавления, а также контроля над субкультурами сегодня уже выглядят вполне оправданными.

В рамках этой же логики осуществляет свой анализ постсоветского общества и социолог Л. Бызов. В 2002 г. он также считал: «что старая советская субъектность, как и остатки традиционного общества, быстро распадаются» [12, с.128], а «неоконсервативная революция» В. Путина «представляет собой вступление в завершающую фазу социальной модернизации» [12, с.147].

В 2014 г., по мере того как институты традиционализма укрепляли свои позиции в нашей стране, Л. Бызов был уже вынужден признать, что «реставрация парадных атрибутов консервативной революции происходит, во многом вопреки законам исторической логики» [13].

Более того, опираясь на данные многолетних опросов, он считает, что: «консерватизм современных россиян в значительной степени носит показной, декларативный характер и слабо подтверждается их образом жизни, поведенческими установками, готовностью к мобилизации, и другими важными ценностно-мотивационными атрибутами. На практике мы наблюдаем атомизированное посттрадиционное общество, живущее в соответствии с индивидуальными стратегиями выживания и ориентированное на ценности массового потребления, с во многом разрушенными семейными традициями, низким уровнем солидаризма и самоорганизации».

Формально это подтверждают и данные многолетних соцопросов: «Несмотря на «консервативный поворот», как и 13 лет назад, 67% опрошенных не готовы жертвовать личным благополучием даже ради важных общезначимых целей и 56% полагают, что личные интересы – это главное для человека» [13].

Но, это как раз можно объяснить тем, что советское общество на исходе своего существования уже не было жестко фундаменталистским, каким оно было в 30-е и даже 70-е годы. В данном случае важнее выглядят результаты ответов на следующий вопрос: «Какие из нижеприведенных идей и лозунгов в наибольшей степени выражают Ваши представления о желаемом будущем России?»

Итак, лидирующие позиции, как и можно было предположить, здесь заняли базовые ценности консервативного большинства – социальная справедливость (47%), национальные традиции, моральные и религиозные ценности (35%), а также ценности великой державы, империи (32%). Ценности же из либерального сегмента – свободный рынок и сближение с Западом – поднялись лишь до уровня 10-11% [13].

О чем это говорит? На наш взгляд  в первую очередь о том, что нынешние россияне (включая и постсоветскую молодежь) закономерно транслируют ценности не аграрного традиционализма, которого в чистом виде давно нет в России, а с небольшими поправками (вызванными восстановлением традиционных религий), именно ценности позднесоветского общества.

В целом любопытно отметить, что с одной стороны – Л. Бызов верно отмечает, что «вульгаризация социальных отношений, снижение массового уровня культуры, которые отчетливо проявляются в российском обществе последние 20 лет» многие ошибочно связывают «с наступлением традиционализма, на отношения модерна и постмодерна», поскольку «более внимательный анализ показывает, что все эти процессы являются следствием распада государства и социальных структур, и, как следствие: примитивной самоорганизации социума» [13].

С другой – размышляя о возможности новой «консервативной революции» в России он, вслед за А. Вишневским, вновь повторяет формулу из арсенала либеральной идеологии: что ее не может быть, поскольку для нового традиционализма «просто не существует социальной базы в виде общины, неформальной традиционной иерархии со своими символами и мифами» [13].

Такой же схематизм наблюдается и при попытках наделить субъектностью так называемый российский «средний класс», численность которого в структуре населения все время варьируется в оценках социологов от 10 до 30%. Формально данную страту, по аналогии с западноевропейским «средним классом», действительно можно выделить в отдельную социальную группу, что и делается. Однако при этом зачастую не учитывается социокультурный контекст, в каком он возник и находится на Западе и у нас. В либерально-демократических государствах «средний класс» появился в ходе как минимум трехвековой социальной мутации, когда рациональная парадигма стала несовместимой со своими религиозными корнями, и в результате религия была отвергнута обществом (М. Вебер). В России же он продукт распада советского общества, и главная его особенность в том, что его носители не обладают ярко выраженным «классовым сознанием». Занимать небольшие ниши малого и среднего бизнеса (как и в дореволюционной империи) и быть носителем либерально-демократической идеологии это все-таки две большие разницы. Стоит ли поэтому удивляться, что представители  данной страты также поддерживают путинский режим, как и «консервативное большинство».

Косвенно это подтверждает и сам Л. Бызов. Как он пишет: «Сегодня носителем неоконсервативных ценностей, ценностей порядка, является не только и не столько традиционалистская периферия, но и в своем большинстве городской средний класс. Запрос на порядок, «новый порядок», в первую очередь, исходит именно от этого нового российского среднего класса». «Среднему классу нужен твердый государственный порядок, гарантирующий ему завоеванное место, он патриотичен, пусть хотя бы на словах, он даже националистичен» [13].

На наш взгляд, в данном случае можно задаться вполне тривиальным вопросом: а уместно ли вообще эту группу загонять под категорию «среднего класса»? Как бы то ни было очевидно, что как политический проект в постсоветской России он вновь продержался относительно недолго. Просто на этот раз переход от «Февраля к Октябрю» занял почти десятилетие.

На интуитивном уровне носители утилитаризма, скорее всего, прекрасно осознают насколько мала и несущественна их социальная роль в сложной структуре российского общества, по этой причине, как отмечает сам Л. Бызов, «ценности среднего класса оказались «утопленными» в общей массе консерваторов национал-патриотической ориентации, доминирующих в политической жизни России 2014-15 гг.» [13]. Не стал «средний класс» и главным мотором экономических преобразований. Он взял лишь на себя часть нагрузки в сфере рынка потребления товаров и услуг, чем действительно существенно облегчил деятельность государства, но это несопоставимо, скажем, с масштабной деиндустриализацией, которую искусственно осуществили младореформаторы под лозунгами о переходе к рыночной экономике.

Таким же социологически некорректным является применение к российским реалиям идеологического концепта «гражданского общества». Попытки «путинского режима» искусственно создать политические и социальные ниши, заполнив тем самым общественное пространство, можно считать лишь воспроизводством прежних, советских практик в области государственного строительства. На деле эти структуры и содержательно, и функционально не аналогичны структурам современного западного общества, и как показывает опыт распада СССР в условиях политического кризиса они легко выходят из-под контроля государства, сами становятся антисистемной силой.

В целом подытоживая вышесказанное можно выделить следующие моменты:

1. Крушение советской империи в конце ХХ века привело к закономерному распаду институтов и практик советского традиционализма. Однако постепенное усиление и укрепление позиций государства, начиная с 2000-х годов, автоматически запустило процессы по восстановлению структур «традиционного общества», поскольку в России это взаимосвязанные, нерасчленённые системы. По этой причине природа новой волны традиционализма, скорее всего, носит более сложный, глубинный характер.

2. Современное российское общество по многим признакам и критериям можно отнести к модернизированному «традиционному обществу». Это строго иерархическое, вертикально-интегрированное общество-государство, фактически квазимонархия, опирающееся на патерналистское большинство, а также традиционные семейные и религиозные институты (Православие, Ислам). По государственно-территориальному признаку – крайне разнородная, ассиметричная, многонациональная империя. Формально это светское и вестернизированное общество, но по сочетанию элементов современности и традиционности, последние явно доминируют в его социальной архитектуре. К примеру, главным отличием правовой и политической системы России, по-прежнему остается верховенство неписанных правил и договоренностей над формальным правом (Л. Бызов).

3. Привнесенные в ходе либерального транзита 90-х годов новые практики, институты, были вновь адаптированы социальной органикой; не привели к радикальной смене социокультурного кода, основных цивилизационных доминант.

4. С момента путинских реформ российское общество и ценностно, и институционально (создание «Единой России», ОНФ и т.д.) делает, скорее всего, неосознанно, огромные инверсионные усилия вернуться: но куда? К 1985 году, к началу «перестройки». Общество устав блуждать в поисках своей идентичности, через 25 лет стремиться заново воссоздать советский Модерн;  начать, как ему кажется, все с чистого листа.

5. Возрастающее давление социальной архаики на современное российское общество вызвано не укреплением традиционализма, а в первую очередь, инерционным затуханием культуры советского Модерна, основанного на идеях и идеалах Просвещения, характеризуется  противоречивой регрессивной динамикой.

6. Аномия и атомизация российского общества имеют качественно иную, чем на Западе, социальную природу. Если там они являются результатом длительного распада традиционных структур в ходе либерально-демократической модернизации, то в России – крушения государства. Соответственно, если со стороны власти не будут выработаны новые интеграционные механизмы, сбалансированно опасное неравенство в доходах и уровне жизни, то  общество, достигнув дна в этом процессе, может резко начать двигаться в обратную сторону. И вероятнее всего под «лево-патриотическими» лозунгами «возврата к социальному государству». 

7. Сторонники и противники «консервативной революции» в России выстраивая свои концепции, понимают под «традиционным обществом» главным образом аграрное, сельское, либо апеллируют к его древним, «досовременным» формам. Однако учитывая социокультурное состояние российского общества, которое сегодня объективно является городским, светским, слабо фундаменталистским, следует признать, что если она и осуществиться в нашей стране, то только как новая, «облегченная» версия советской консервативной модернизации. И возможно, что ее современная  «неоконсервативная» фаза, является в социокультурном плане и ее пределом. Это вовсе не означает, что советский период понимается нами как некий «золотой век», к которому нужно вернуться или полностью восстановить. Речь должна идти именно о новом цивилизационном проекте.

В любом случае сложность данной ситуации в том, что крайне трудно спрогнозировать и понять, как поведет себя, и куда будет двигаться дальше эта крайне неравновесная и неэффективная общественно-политическая система? Особенно сегодня, когда в условиях разворачивающегося экономического кризиса, общей мировой нестабильности, правящий режим был вынужден начать свертывание многих социальных программ. Давление на патерналистское большинство заметно возрастает, а значит период романтического сближения «народа и власти» может быстро пройти, что вполне вероятно учитывая, что в массовом сознании проблема «социальной справедливости» снова вышла на первый план.

С другой стороны – и само общество, и правящая элита российского  государства уже не столь беспомощны, как на исходе СССР. Горький исторический опыт системного распада, социальных катастроф не прошли даром, и страна, возможно, все же сумеет консолидироваться и своевременно ответить на новые вызовы времени.

Как бы то ни было, создать квазисоветскую имитационную модель оказалось намного легче, чем наполнить эту форму реальным содержанием. Если архаику понимать как редуцированный элемент традиции, которая когда-то сама была традицией, но постепенно утратила силу и превратилась в реликт, то придется признать, что нынешние попытки воспроизводства советских практик и прежней модели государственности, - это во многом, всего лишь, всплывшая архаика. Следовательно, этим и объясняется неспособность системы порождать реальные инновационные импульсы, инертность, медленное угасание, поскольку главная черта архаики: неспособность к конструктивным изменениям, к саморазвитию [14, с. 318].

 Отказаться от своей в сущности уже найденной и работающей версии Модерна, сломать, а затем вновь пытаться ее восстановить: слишком сложный и уже трудноосуществимый процесс. Страна угодила в опасную институциональную ловушку. Но даже в этом, казалось бы, безвыходном положении, история все же дает нам небольшой коридор возможностей. А именно: осуществить реальную и полномасштабную социально-экономическую и политическую модернизацию; не консервировать заведомо нефункциональную, архаичную и ущербную систему. Выстроить стратегию работы государственного аппарата с учетом социокультурной специфики общества, его цивилизационной матрицы. Стимулировать создание альтернативных центров по изучению и мониторингу ситуации в стране, новых политических проектов. Постараться найти свою, национальную и адекватную формулу возможного будущего.

Литература:

1. Пайн Э. А. Волновая природа традиционализма на рубеже 20-21 веков // Общественные науки и современность. 2011, №2.

2. Шкаратан О.И., Лексин В.Н., Ястребов Г.А. Россия как цивилизация: Материалы к размышлению. М.: Редакция журнала «Мир России», 2015.

3. Лебон Г. Психология народов и масс. М., 1995.

4. Ламажаа Ч. К. Архаизация общества в период социальных трансформаций // Гуманитарные науки: теория и методология. 2003. №3.

5. Дугин А.Г. Социология воображения. Введение в структурную социологию. М.: Академический Проект; Трикста, 2010.

6. Ахиезер А.С. Архаизация в российском обществе как методологическая проблема // Общественные науки и современность. 2001. №2.

7. Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта. Т.2. М., 1991.

8. Дугин А.Г. Археомодерн. М., Арктогея, 2011.

9. Костюк К.Н. Архаика и модернизм в российской культуре // http://www.rir.ru/socio/scipubl/sj/sj3-4-99.kost.httml.

10. Кордонский С.Г. Сословная структура постсоветской России. М.: Институт Фонда «Общественное мнение», 2008.

11. Вишневский А.Г. Серп и рубль. Консервативная модернизация в СССР. М.: ОГИ, 1998.

12. Бызов Л.Г. Социокультурная трансформация российского общества и формирование неоконсервативной идентичности // Мир России. 2002. №1.

13. Бызов Л.Г. Консервативный тренд в современном российском обществе – истоки, содержание и перспективы // Общественные науки и современность. 2015. №4.

14. Буранчин А.М. Традиционное общество и модернизация: теоретико-методологический аспект // Традиция. Материалы Международной конференции по традиционализму «Against Post-Modern World» (вып. 3). М.: Евразийское движение, 2012.

Азамат Буранчин

Комментарии

Аватар пользователя Гость

«А.Трушкин» пишет:

Проснулись русские утром, видят – все партии, что у них были, исчезли. Сперва подумали, что на них тля какая-то напала, но тогда бы хоть шелуха осталась, а тут нет ничего. Ну и догадались, что просто их все ветром сдуло.
Остались русские сами по себе, не знают, куда ногой ступить, как бы во что не вляпаться без политического-то руководства.
Народ ведь и без того очень простой, только-только начал учиться есть, а то все ложкой в чужой рот попадал. Из ремесел развито было всего два: затягивание пояса и умение терпеть до гроба. Но зато уж, правда, и умельцы были! Это тебе не блоху подковать. Такие были даже, что еще и не кончилось у них терпение, а уже они в гробу. И культурно, к примеру, русские тоже мало кого обскакали. Много понастроили памятников, а как-то тут выдался свободный день, пригляделись – господи! они же все на одно лицо. То есть буквально везде один и тот же человек стоит. Вот до чего это простой народ был.
А как сдуло партии ветром, вовсе перепугались они до смерти, замерли, боятся шаг шагнуть в сторону. Но к обеду проголодались многие, дети по нужде запросились, делать нечего – стали искать, нет ли у них умных среди беспартийных. А вдруг! А чем черт не шутит! А ну как есть!! Ну хоть не круглые-то дураки.
Должны быть самостоятельные люди – слух был в народе, что есть мужики и бабы, которые издревле не днем, конечно, но хоть и ночью, а делают не то, что им партии велят, а то, что им хочется.
И что б вы думали? Поогляделись и тут же нашли несколько человек самостоятельных. Потом оказалось, что их много таких. Оказалось, что самые-то умные как раз никогда ни в какие партии и не лезли, а делали ночью что хотели.
Ну и все. И стали русские жить нормально. К вечеру уже по уровню жизни догнали почти кой-какие неразвитые страны. Болтали, что ночью даже кого-то из африканцев перегнали, но это пока не подтвердилось.
Сейчас одного только и боятся русские – как бы ветры перемен не надули им опять кого-нибудь в авангард...))))))))))))))

Аватар пользователя Гость

это сюда ))))))

исключительно по теме))))

http://www.youtube.com/watch?v=hiGgjRWOSqA 

Аватар пользователя Гость

«А.Трушкин» пишет:

Проснулись русские утром, видят – все партии, что у них были, исчезли. Сперва подумали, что на них тля какая-то напала, но тогда бы хоть шелуха осталась, а тут нет ничего. Ну и догадались, что просто их все ветром сдуло.
Остались русские сами по себе, не знают, куда ногой ступить, как бы во что не вляпаться без политического-то руководства.
Народ ведь и без того очень простой, только-только начал учиться есть, а то все ложкой в чужой рот попадал. Из ремесел развито было всего два: затягивание пояса и умение терпеть до гроба. Но зато уж, правда, и умельцы были! Это тебе не блоху подковать. Такие были даже, что еще и не кончилось у них терпение, а уже они в гробу. И культурно, к примеру, русские тоже мало кого обскакали. Много понастроили памятников, а как-то тут выдался свободный день, пригляделись – господи! они же все на одно лицо. То есть буквально везде один и тот же человек стоит. Вот до чего это простой народ был.
А как сдуло партии ветром, вовсе перепугались они до смерти, замерли, боятся шаг шагнуть в сторону. Но к обеду проголодались многие, дети по нужде запросились, делать нечего – стали искать, нет ли у них умных среди беспартийных. А вдруг! А чем черт не шутит! А ну как есть!! Ну хоть не круглые-то дураки.
Должны быть самостоятельные люди – слух был в народе, что есть мужики и бабы, которые издревле не днем, конечно, но хоть и ночью, а делают не то, что им партии велят, а то, что им хочется.
И что б вы думали? Поогляделись и тут же нашли несколько человек самостоятельных. Потом оказалось, что их много таких. Оказалось, что самые-то умные как раз никогда ни в какие партии и не лезли, а делали ночью что хотели.
Ну и все. И стали русские жить нормально. К вечеру уже по уровню жизни догнали почти кой-какие неразвитые страны. Болтали, что ночью даже кого-то из африканцев перегнали, но это пока не подтвердилось.
Сейчас одного только и боятся русские – как бы ветры перемен не надули им опять кого-нибудь в авангард...))))))))))))))

Аватар пользователя Гость

это сюда ))))))

исключительно по теме))))

http://www.youtube.com/watch?v=hiGgjRWOSqA