Есть мнение Новости

Смешение понятий, или снова о русской идентичности

29 октября 2016

В ЖЖ «Русская Башкирия» выложена заметка член ЦК Национально-демократической партии Сергея Сергеева «Русские идентичности», в которой автор, член ЦК НДП, попытался в какой-то степени сформулировать и проанализировать противоречия внутри русского национального дискурса – как в плане его содержания, так и в плане его социальной поддержки. Заметка относительно интересная, но, тем не менее, вызывающая определенное недоумение и концептуальные претензии. Попробую их сформулировать.

1. Говоря о «русских идентичностях», автор подразделяет их на три общих вида – «русско-имперские», «русско-советские» и «русско-национальные», ставя критерием различения отношение, по сути, к советской эпохе в истории нашей страны. Первая, «русско-имперская» идентичность выстроена на основании положительного отношения к дореволюционной России, вторая, «русско-советская», очевидно, на основании положительного отношения к советской России, третья, «русско-национальная», на основании отрицания их обеих в пользу некоторого «будущего национального европейского государства» с русскими в качестве такой нации. К этому тезису автора сразу же возникают, по меньшей мере, три вопроса – формальный, содержательный и концептуальный.

Первый, формальный вопрос достаточно прост. «Классические русско-имперские» активисты, апеллирующие к дореволюционной России и отрицающие более или менее советский проект, обращаются именно и прежде всего к России пореформенной. России, в которой самодержавие последовательно сдавало свои позиции в пользу либо конституционной монархии, либо республики; в которой разворачивались процессы капиталистического строительства; в которой сословное общество последовательно отменялось. Иными словами, «классические русско-имперские» активисты апеллируют к той самой Российской империи, которая активно становилась вполне себе современной на тот момент формой национального государства (напомним, что Британия, Франция, Германия, Испания и Австро-Венгрия на тот момент были империями с «национальным государством» в виде метрополии). Следовательно, по этому основанию различение «русско-национальных» и «русско-имперских» становится бессмысленным, если за последних не принимать каких-либо наследников дореволюционного черносотенства – а автор очевидным образом, не о них говорит, ссылаясь на И.Ильина (и, почему-то, в одном ряду с Солоневичем), теоретиком и идеологом «русского национального государства» в эмиграции.

С другой стороны, апеллирующие к советской эпохе «русско-советские» активисты, неизбежно говорят не только о достижениях советского общества – они говорят и о тех структурах и отношениях, которые как раз и обеспечили оные достижения: крупная промышленность, массовое образование, массовая «университетская» культуры, крупная и самостоятельная наука. Кроме того, советское общество было бессословным, индустриальным и урбанизированным. Это все есть признаки именно «общества Модерна», о котором говорят «русско-национальные» активисты, и единственное, что в советском обществе последних не устраивает – это «отсутствие собственности и политической субъектности». Однако этот аргумент не может быть всерьез воспринят: общенародный характер собственности в СССР как раз наоборот, скреплял «нацию», вместо разъединяющей ее на классовые антагонистические группы собственности частной; политическая же субъектность народа – как и во всех демократиях (а СССР был «народной демократией»), реализована была через институт гражданства, выборности власти и организованной общественной активности. То, что не было многопартийности, представляется, не выступает сколь-нибудь существенным аргументом, а степень идеологичности на примере современных нам «национальных государств» Европы и США мы можем наблюдать воочию.

Соответственно, единственное, что составляет хоть какое-то формальное отличие «русско-национальных» от других – это их «отсутствие этатистского стержня», т.е. нацеленность на ослабление государства в пользу… непонятно, чего, если честно, но можно предположить, что «гражданского общества». По какой причине С.Сергеев полагает, что это отвечает «идеалам национального государства эпохи Модерн», лично мне не понятно, поскольку вся история европейских наций – это история сильного государства, полностью распоряжающегося не только ресурсами нации, но и ее мировоззрением, и самими людьми; тот же факт, что по мере становления капитализма контроль над государством оказывался в руках, говоря старорежимно, «крупной буржуазии», или, говоря современно, олигархии, этого никак не отменяет. В отличие, кстати, от современного общества, характеризующегося в культуре отходом от Модерна к постмодерну, от национального государства – к транснациональным и надгосударственным объединениям, от национальной культуры – к «общечеловеческой», где даже акцентация национальной принадлежности в той или иной степени подавляется.

Таким образом, формальный критерий различения «типов русской идентичности» просто не работает, если под «русско-национальными» активистами не рассматривать просто апологетов «западного выбора» России и русских, единственным отличием от обычных либералов, демократов и прочей правозащитной публики выступает присутствие слова «русский» в риторике.

2. Содержательная претензия к типологии С.Сергеева касается следующего вопроса. Различаемые им «типы идентичности», выделенные, как выше говорилось, по отношению к советской эпохе, по самой своей логике разрывают единый исторический процесс становления русского народа, его страны и культуры на три противоречащие друг другу периода – до революции, советский и постсоветский (разумеется, в варианте «в будущем», поскольку с постсоветской действительностью даже нулевых годов мало кто себя соотносит). Сомнений нет, каждая из этих эпох обладает весьма выраженными отличиями, которые могут выступать основой для формирования «идентичностей» политических активистов – и в случае с левыми или либералами этих отличий оказывается достаточно. Однако активисты, акцентирующие внимание на «русском» вопросе и потому, вроде как, должны так или иначе осмысливать и интерпретировать историю русского народа как общий процесс, не только не могут стремиться к подобным разрывам истории. Грубо говоря, «русско-имперские», отрицая русский характер советской эпохи, приходят к отрицанию как «русской культуры Модерна», полностью советской, так и русских постсоветских – три советских поколения вне русской культуры неизбежно означали бы утрату последней, и идентифицировать современных русских как русских становится невозможно; аналогично и с «русско-национальными» активистами: полагая, что «русской нации еще нет», они не могут в качестве исторического подкрепления использовать весь накопленный опыт русской культуры, что советской, что дореволюционной, кроме как одной формы – некоторого субстрата, который требует полной переработки… Если честно, подобный проект, если бы он мог сейчас у нас реализоваться, будет означать ломку русского народа и русской культуры не менее, а более сильную, нежели ломка раннего СССР со специфическими практиками «института национальной профессуры» и т.п. Наглядно этот довод подтверждается опытом «национального строительства» нерусских народов после распада СССР, что на Украине или в Прибалтике, что в Закавказье или Средней Азии.

Те активисты, которые акцентируют русский вопрос в ответственном ключе (а не только в виде разменной карты – как в случае, например, «мигрантов» и т.п.), неизбежно должны быть нацелены на формирование содержательных моментов идентичности по двум направлениям: во-первых, разумеется, «связи истории» - т.е. рассмотрения всех периодов нашей истории как единого (но, разумеется, противоречивого) процесса исторического становления народа, культуры и страны, результатом чего и стал тот русский народ, интересы, установки и принципы которого русские националисты и поднимают на щит. Причем, русский народ – в двух состояниях: наличном, актуальном состоянии постсоветской России (включая и бывшие союзные республики), и в «идеальном» состоянии, которого, по логике, русские националисты и должны добиваться в политическом плане. Разумеется, у С. Сергеева есть отсылка к необходимости «вести диалог и договариваться», что нельзя не отметить как положительный момент – вот только обоснование его достаточно странно. Русско-национальные вынуждены «договариваться», по его словам, только по причине «невозможности игнорировать такой большой пласт» собственного народа, который так или иначе ориентирован на советские установки. Если следовать этой логике, то «русские-национальные» должны договариваться с «русско-советскими», но не с «русско-имперскими» (которые, по словам автора «самая малочисленная и экзотическая» группа)… Однако мы и на практике видим прямо противоположные тенденции, и концептуально «русско-национальным» «русско-имперские» активисты ближе из-за общей антисоветской платформы, остающейся мэйнстримом для отечественной интеллигенции и, тем более, пропаганды (в этом ключе странно видеть инвективы относительно «отказа от собственной идентичности и переход на службу Кремлю», если «русско-национальные» станут «русско-советскими»; если честно, логику этой связки мне лично понять так и не удалось).

Соответственно, ошибка, заложенная в исходной типологии в качестве критерия различения «русских» активистов, сказывается и на содержательном уровне в виде фундаментально неправильных выводов относительно идеологических установок и, следовательно, принципов политической деятельности: во-первых, утрачивается фундаментальная рамка «национальной» проблематики (которая, разумеется, не сводится к «вопросам истории», а лишь наглядно в них проявляются – а так можно просмотреть веер идеологических и стратегических последствий дальше); во-вторых, неверно распределяются существующие политические силы и их идеологические дискурсы по принципу «враги-оппоненты-союзники»; в-третьих, из-за привнесения в принципиальные моменты политической конъюнктуры, страдает смысл самой заметки. И вот тут мы подходим к концептуальной претензии рассматриваемой заметки.

3. С.Сергеев заявляет, что анализирует «русские идентичности». Однако идентичность представляет собой некоторый культурный конструкт, который позволяет соотносить людей с какими-либо группами – социальными, этническими и т.п. Соответственно, если предполагаемые «типы» действительно представляют собой «идентичности», то речь идет о некоторых общностях – «русско-имперской», «русско-советской» или «русско-национальной». Что это за общности – решительно непонятно, если речь идет о русском народе и проблемах его бытия, в том числе, и политического: мы до сих пор, несмотря на культурные и идеологические расколы, а также социальное расслоение, продолжаем оставаться единым народом с общей культурой (в противном случае, разговор вести не о чем – «широпаевщина» и «областничество» в принципе не должно существовать в политическом и идеологическом дискурсах, поскольку ведут к «русскому сепаратизму» даже не в плане «уменьшительного национализма», а в плане разделения уже самого русского народа). Если же речь идет о неких субкультурах, имеющих какие-либо эстетические пристрастия, то это вопрос не политический, а культурологический – субкультуры существуют внутри общей культуры и в принципе не способны охватить культуру в целом (даже в случае доминирования какой-либо из них), не говоря уже о каком-либо политическом влиянии (за исключением вопросов субкультур политических акторов – например, субкультуры высшего чиновничества или субкультуры олигархии, получающие свой статус не из-за собственных маркеров, а вследствие специфики своего социального статуса).

Впрочем, этот вопрос самим автором так и не прояснен: в содержательной части, описывающей следствия из приведенной типологии, говорится об «идеологических предпочтениях», а в самом описании «типов» - об эстетических, по сути, пристрастиях, т.е. о субкультурах. И вот тут-то и выявляется основная проблема «русского» дискурса в современной России, равно относящаяся ко всем выделенным «типам», и частично уже затронутая выше.

Нет смысла отрицать «расколотое» состояние русского народа (следствием чего и выступает исходное деление на «типы» автора): активная перестроечная кампания и постперестроечные пропагандистские экзерсисы, как и идеологические баталии 30-х годов, затрагивали фундаментальные положения культуры, основные смысловые и идейно-идеальные ее структуры, образы самопрезентации русских и т.п., что не могло не сказаться как на экзистенциальном, так и на рефлексивном состоянии общественного сознания русских (да и остальных народов страны). И если с положительной программой «новой России», кроме уже исчерпанного дискурса «европейского выбора», «возвращения в цивилизацию», а равно как и «возвращения на магистральный путь развития», под знаменами чего шла перестройка и длилась эпоха Ельцина, все плохо, то с негативной программой развенчания разного рода «мифов» посредством формирования других мифов – все еще остается достаточно хорошо. Если посмотреть на перечень претензий к советской эпохе и советскому строю, предъявляемых, в том числе «русско-имперскими» и «русско-национальными» активистами, то нельзя не заметить, что практически весь он сложился в период перестройки. Аналогично, если посмотреть на перечень претензий к дореволюционной России, то нельзя не отметить его советский (развитие пореволюционной большевистской критики) и постсоветский (здесь уже отметились победившие идеологически и аппаратно либералы) источник. Поскольку в отсутствие сколь-нибудь систематического характера пропагандистских кампаний в положительном плане, а также в силу принципиальной фрагментарности современного социального и культурного опыта (что дополнено еще и принципиальным разрывом в массовых коммуникациях – сознательном отказе от общенациональных дискурсов СМИ, например, или «вариативность» учебных программ), общественное сознание неизбежно разбивается на множество социокультурных локусов, субкультур, в которых существуют достаточно жесткие комплексы маркеров взаимной идентичности, а отсутствие глубины рефлексии компенсируется фанатичностью следования этим маркерам.

В этом ключе все идейно-идеологические течения современной России (а не только «русские) очевидным образом представляют собой именно субкультуры, чем дальше, тем более расходящиеся друг от друга и конфликтующие между собой. Как нетрудно убедиться, автором эта проблема не только не осознается, но прямо закрепляется – коль скоро маркеры и идентичности субкультур полагаются в основу политических идеологий и политической практики… К чему это ведет, полагаю, понятно: вместо того, чтобы выводить русскую нацию (не важно, еще не существующую, по мысли С.Сергеева, или уже существующую) посредством хотя бы согласования субкультурных идентичностей и восстановления идентичности общенациональной, исходный ошибочный посыл автора «работает» здесь как фактор усугубления раскола, который не может заменить предположительная программа «наведения мостов» между субкультурами.

4. Впрочем, есть и еще одна, уже чисто политологическая претензия к рассматриваемому тексту – представление С.Сергеева о «социальной базе» выделенных им «типов русской идентичности». По модному сейчас поветрию, автор видит «социальную базу русско-национальных» как «средний класс», якобы показавший себя прошедшей зимой. Вполне в русле господствующих представлений, он полагает связку «средний класс – демократическое государство – национальное государство», во-первых, действительной, во-вторых, играющей в пользу национально-демократическим установкам. Однако нетрудно убедиться в том, что ни эта связка, ни вывод из нее не соответствуют действительности.

Во-первых, «условность понятия средний класс», неотрефлексированная автором, обуславливает большую идейно-теоретическую ошибку, свойственную не только самому Сергееву, но и практически всем исследователям «среднего класса», которые в качестве эталона берут западные общества и ориентируются на западную социологическую мысль. По всем критериям – и «роли в разделении труда», и «объема доходов, власти, престиже и т.п.», по которым в принципе может быть выделен «средний класс», СССР был обществом с наиболее возможным оным классом, что было обусловлено самой структурой социальных отношений (включая экономические и политические, разумеется) советского общества. Если бы вышеуказанная связка действительно работала, то автору следовало бы признать, что СССР был национальным и демократическим государством, причем, если взять критерием национальности язык и культуру, русским (инвективы о нерусскости и антирусскости советской культуры рассматривать нет смысла – хотя бы потому, что их выдвигают носители советской культуры, а следовательно, либо культура таки была русской, либо сами подобные деятели – не русские). Если же СССР не был русским национальным государством, то связка «средний класс – демократия – национальное государство» просто не работает, и строить на ее основе политические концепты бессмысленно.

Во-вторых, социальный состав всех политических активистов (от анархистов до радикальных западников) в плане идеологии, теории и организации – это именно и прямо «средний класс», как по объемам социальных благ, так и по месту в структуре разделения труда, что означает достаточно простую вещь: раскол, типологизацию которого формулирует С.Сергеев, фиксируется если не только, то уже преимущественно в том самом среднем классе, а следовательно, последний никак не может быть «социальной базой» национал-демократии, по крайней мере, в том виде, в котором она существует сейчас. Более того, сам по себе «средний класс» в массе своей вообще аполитичен и неидеологичен, и потому не обладает какой-либо субъектностью, кроме как наведенной той или иной пропагандой – и тот рост политической активности, который отмечается в последнее время имеет своим источником активизацию государственную пропаганду по преимуществу, как бы к ней не относились в оппозиционных кругах различной принадлежности. Причем, в принципе не важно, положительная реакция на эту пропаганду или отрицательная в широких социальных слоях – важно, что именно она инициирует как дискурсивные оппозиции в настроениях, так и хоть какой-то рост уровня их рефлексивности.

5. В заключении остается отметить, пожалуй, единственный положительный момент рассматриваемой заметки С.Сергеева. Это его посыл о «наведении мостов» и переосмыслении советской эпохи в рамках национального русского дискурса, как формы реализации оного. Разумеется, преодоление раскола русского народа, без чего невозможно выйти из наличного состояния, может и должно выступать, по крайней мере, существенным аспектом идеологической и идейно-теоретической работы как политических сил страны, так и соответствующих слоев общества в целом. Поэтому хотя бы какие-то попытки проведения этого в жизнь нельзя не приветствовать: в этом заключаются реальные пути выхода общественной и общественно-политической мысли России из маргинального и субкультурного состояния, в котором она находится сейчас.

Другое дело, что очевидна и сложность реализации такого диалога сторон, с одной стороны, не особо привычных к серьезных размышлениям, без опыта постановки и решения сложных концептуальных идеологических и политических вопросов, зато склонных ко все тем же субкультурным стереотипам поведения, а также политической публицистике, в лучшем случае (про проблему «хомяков» уже и не говорю), логичным следствием чего выступает неизбежный уклон в «ошибку конъюнктурщика» (последнюю в отношении «русско-советских» и С.Е. Кургиняна как раз демонстрирует автор)…

Однако надежда, что такой – сложный и неоднозначный – диалог русских с русскими все же начнется и даст положительный результат до того момента, когда он уже станет бессмысленным.

Илья Демичев, кандидат философских наук

Комментариев пока нет