ЕВРАЗИЙЦЫ О ПЕРСПЕКТИВАХ РАЗВИТИЯ РОССИИ

По убеждению евразийцев, в октября 1917 г. Россия перестала быть пассивным подражателем европейской цивилизации, а поэтому они не могли не приветствовать активно реализуемую после революции азиатскую направленность нашей внешней политики. Вполне осознавая, что их будут обвинять в сочувствии к большевикам, евразийцы тем не менее утверждали, что «азиофильская ориентация русской внешней политики есть единственная естественная для России ориентация» [1, c. 344]. Таким образом они подвергали критике и царизм, и коммунизм.

Ибо первый, по их словам, длительное время насаждал в России проевропейскую ориентацию, а второй препятствовал осуществлению настоящей русской жизни. И все же мыслители полагали, что Россия развивается в верном направлении. Ее евразийский этап неизбежен, равно как и предшествующий ему этап советский. П. Савицкий в письме к П. Струве сообщал, что он «всегда отвергал…всякий социализм, под каким видом и в каких бы оттенках он ни выступал. И все-таки я, – восклицал один из основателей евразийства, – склонен связывать будущее России с будущим Советской власти» [2, c. 272].

С большим одобрением относились евразийцы к сформировавшейся в России, хотя во многом и формально, советской власти. По их убеждениям, в дальнейшем она может быть в полной мере реализована. Но только после того как решительно порвет с коммунизмом. В противном случае русский народ неизбежно придет к выводу, что «“правда” советского государства превратилась в “кривду” коммунистической системы». Но тогда на какой же общественный строй следует ориентироваться? Конечно, не на капитализм, лишенный, по мнению евразийцев, правды, без которой Россия жить не может. Именно поэтому «русский народ примет правду коммунизма и откинет его кривду, – писал Н. Алексеев. – Он по-прежнему будет бороться с эксплуатацией и рабством во имя человеческой свободы, но уже не в коммунистических целях и не коммунистическими средствами» [3, c. 315-316]. В этой связи евразийские мыслители достаточно обстоятельно рассматривали проблему третьего пути развития России. Называя Россию континентом, занимающим срединную позицию, евразийцы определяли ее как «третий мир». Для них евразийство – «пореволюционная идеология». «Все остальные направления, “правые” и “левые”, носят дореволюционный характер и потому безнадежно лишены творческой жизни и значения в будущем, – писал Н. Бердяев. – Евразийцы стоят вне обычных “правых” и “левых”» [4, c. 107]. Очевидно, что евразийцы стремились сформировать действительно новое оригинальное мышление, опирающееся на лучшие идеи предшественников, нередко совершенно противореча им. Тем самым они предприняли попытку преодолеть дуализм развития России.

Обосновывая необходимость синтеза, они утверждали, что «третий путь не справа и не слева. Но и не в центре, не в золотой середине обывательского, примиренческого консенсуса, – разъясняет их позицию А. Дугин. – Нет. Он находится с обратной стороны от Центра, объединяя самых крайних, буйных и активных как справа, так и слева» [5, c. 6]. И радикальный большевизм, и радикальный антисоветизм евразийцы полагали бесперспективными идейными направлениями, ориентирующимися не на развитие собственных основ, а на заимствованные ценности. А поэтому они стремились сочетать верность традициям с активными новаторскими устремлениями в самых различных сферах жизни. Они не хотели быть причислены ни к правым, ни к левым, так как находились в совершенно иной системе социально-политических координат. «Евразийцы живут в противопоставлениях, – констатировал П. Савицкий. – В своей системе они совмещают традицию и революцию» [2, c. 98]. При этом мыслители подвергали серьезной критике негативные аспекты традиций, весьма высоко оценивая их позитивные стороны. Они были далеки от стремлений реставрации старины, не испытывая к ней особой ностальгии. Новое у них часто отождествлялось с обновлением глубокой древности, но не вчерашнего дня. Поэтому они и отрицали послепетровскую Россию во имя допетровской, когда она не подверглась еще сколько-нибудь серьезной европеизации.

Неудивительно, что в области хозяйственной евразийцы активно пропагандировали путь смешанной экономики, объединяющей самые различные формы собственности. Предлагаемая ими «система государственно-частного хозяйства» основывалась на конкуренции этих форм. «Общее направление пути, которому должно следовать это преобразование собственности, – заявлял Н. Алексеев, – можно выразить в следующей отрицательной формуле, характеризующей существо преобразованного общества: ни капитализм, ни социализм!» [3, c. 254]. Для них частная собственность – всего лишь одна из форм хозяйственной жизни России. Ее абсолютное господство, отсутствие «всяких корректив» по отношению к ней ведут к резкой дифференциации общества, бесконечному обогащению одних и чрезмерному обнищанию других. И если «на развалинах коммунизма» в России вновь возродится капитализм, то, по Алексееву, у нас неизбежно сформируется и организуется неприемлющее частную собственность народное движение. Вместе с тем для евразийцев отсутствие частной собственности так же неприемлемо, как и ее абсолютное, неограниченное господство. И то, и другое может привести лишь к бесконечной революционной смене капитализма социализмом и обратно. А это не позволит России должным образом развиваться.

Развивая данные идеи, евразийцы заявляли, что проблема «правых» и «левых» имеет значение лишь для людей, которые «даже в своих конечных целях» ориентировались исключительно на земную жизнь. Однако религия позволяет вырваться за пределы социальной, политической эмпирики. А поэтому с точки зрения религиозной оценки, в одном случае позитивным может быть или «правое», или «левое» решение, а в другом оба решения могут оказаться негативными. Анализируя в этой связи послереволюционную ситуацию в России, Г. Флоровский резко обвинял и «правых», и «левых». Все, сожалел он, в жажде мести и победы убивают друг друга. И каждый ненавидит, кощунственно называя свою ненависть «святой», «любви нет ни в ком». И совсем «не то страшно, что люди умирают, – заключает мыслитель, – а то, что они перестают быть людьми. И от этого ужаса и страха выход есть только один. Не о “Великой России” только должно гореть наше сердце, но, прежде всего и первее всего, об очищении помраченной русской души» [6, c. 73]. Послереволюционную разруху как в хозяйственной жизни, так и в умах людей способно преодолеть только духовное возрождение. Неудивительно, что евразийцы активно критиковали коммунизм за его идеи земного рая. Времена для прыжка «из царства необходимости в царство свободы», цитируя классика марксизма, утверждали они, не только не приближаются, но, напротив, отдаляются. Ожидания «все спасающей коммуны» совершенно бесперспективны.

Вместе с тем после октября 1917 г. развитие России, по многочисленным высказываниям евразийцев, было возможно только в условиях советского строя. Но при этом, заявляли они, желательно, чтобы с Советов была снята коммунистическая опека. «Мы, – пишет Н. Алексеев, – выставляем… в качестве основной нормы будущей русской внутренней политики следующее простое положение: “Россия с Советами, но без коммунизма”» [3, c. 359]. Однако данное преобразование следовало осуществить не насильственным, а исключительно мирным путем. Ибо, несмотря на господство коммунистов в Советах, народ в них представлен весьма активно. Наличие широкого народного представительства способствовало, по убеждению евразийцев, формированию бытового демократизма. А это в свою очередь благоприятно влияло на снижение различного рода классовых антагонизмов. В Советах народ имел и достаточно широкие возможности обучаться самоорганизации, самоуправлению. Именно там формировались новые кадры для новой России. В этой связи евразийцы разработали свое учение о «правящем слое». Для них это совокупность людей, «фактически определяющих и направляющих политическую, экономическую, социальную и культурную жизнь общественно-государственного целого» [1, c. 407].

Евразийские мыслители постоянно подчеркивали, что революция значительно перемешала «человеческие слои» России. При этом самые глубинные пласты обрели возможность подняться. Большинство же «поверхностных и выветрившихся» слоев, напротив, опустилось вниз. В результате, наиболее крепкие и активные массы оказались на поверхности. После этого Россия обрела значительную мощь и силу. Поэтому большевиков евразийцы образно воспринимали в виде мощного насоса, поднимавшего из народной толщи необходимых России людей. И приток этих людей был чрезвычайно широк и многообразен. «Самое страшное и непобедимое в борьбе с большевизмом это то, – писал П. Сувчинский, – что врага, как определенного лица, как определенного содержания – нет» [7, c. 126-127]. Тот, кто выступал против большевиков, неизбежно должен был противостоять всем силам новой России. В этой связи евразийцы стремились обнаружить и исследовать глубинные последствия революционных преобразований России. В частности, Л. Карсавин заявлял, что многие положения Советской Конституции были порождены реалиями России, где издавна была развита представительная власть на местах. Любую социальную группу, избранный ею руководитель, был способен заместить. Таким образом, для упорядочения деятельности различного рода групп была необходима их иерархизация. А это в свою очередь позволяло упорядочить и весь русский народ, должным образом подготовить его к выделению из своей среды правящего слоя. И хотя «конституция не выполняется и превращена диктатурой партии в ничто, – констатирует Л. Карсавин. – Тем не менее, стоит присмотреться как эта конституция, как система Советов и коммунистов сочетают сильную власть центра с активным участием народа в политике и обеспечивают общение руководящего слоя с народом» [8, c. 193]. 278

Подобного рода размышления порождали проблему соотношения централизма и децентрализма в России. Осознавая, что для обеспечения целостности России централизм необходим, евразийцы нередко обращались за примерами к практике советской власти. Ведь именно в послереволюционной России, утверждали они, формируются централистские принципы ее управления. В свою очередь «централизм этот… стихийно породил теперь государственную структуру, которая вовсе не вытекает их принципов марксизма, – заявлял Н. Алексеев. – Некоторыми преимуществами ее не может не воспользоваться всякое будущее русское правительство» [9, c. 175]. Ибо начала централизма, последовательно насаждаемые большевиками, в целом соответствовали коренным условиям русской жизни. Однако в отличие от императорской России советская Россия нуждалась и в определенной децентрализации. А это предполагало усиление регионов, создание там крупных и мощных центров.

Именно в этой связи они весьма позитивно оценивали деятельность Советов. Но Советы, действующие в СССР, и евразийские Советы, с их точки зрения, значительно различаются. Советы в СССР представляли собой всего лишь “фикцию” евразийских Советов, т.к. формировались без свободы выбора. Однако «только при этом условии, – подчеркивал П. Савицкий, – вся система приобретает подлинно диалектический характер: властная организация, костяк государственной жизни – государственный актив признает и нечто, от него отличающееся, ему противоположное – стихию меняющихся народных настроений, учитывает ее и считается с нею» [2, c. 108]. Буржуазная же демократия зиждется на деятельности дезорганизованного конгломерата избирателей, «голосующего корпуса граждан», практически ничем не связанных между собой. В отличие от буржуазного государства, государство социалистическое определялось евразийцами в виде совокупности Советов, а не отдельных, разрозненных индивидов. Рассуждая о связях личности с обществом, они заявляли, что свое оправдание личность может найти лишь в социальной миссии, служении «общему делу». В результате, большевики, по Н. Алексееву, и предприняли «резкое отрицание… либеральных и демократических учреждений Запада, недоверие к буржуазным правам личности и к европейскому парламентаризму» [3, c. 146]. Данная позиция большевиков во многом обусловила, по его словам, неприятие большевиками западной социал-демократии, обозначаемой на русской почве как меньшевизм.

Для евразийцев очевидно, что европейский демократический строй в послереволюционной России воплощен быть не может. Вполне пригодный для Европы, он явно ей чужд. «Для того, чтобы новая власть была народной властью, а не коллегией ловких приказчиков, управляющих без хозяина, – указывал Л. Карсавин, – нужна новая идеология» [10, c. 198-199]. По его мнению, формирование послереволюционных властных структур явилось продолжением, развитием многовековых идеалов народных масс. Их политический идеал, не приемлющий буржуазные свободы, выступал против европейской демократии, с присущими ей парламентаризмом и многопартийностью. В результате, они были вынуждены приступить к созданию собственной политической концепции, названной ими «идеократией», с которой они и связывали будущее России. «Идеократией», «идеократическим строем» евразийцы обозначали складывающийся после революции новый тип отбора правящего слоя, обеспечивающего создание нового типа государства. Рассматривая государство как надклассовое образование, мыслители чрезвычайно высоко оценивали правящий слой, представляющий все общество. При идеократическом строе правящий слой, по Н. Трубецкому, объединяло единое миросозерцание. П. Савицкий определял идеократию как порядок, обеспечивающий формирование правящего слоя на основе единства убеждений и служения этим убеждениям.

По утверждению евразийцев, идеократия – будущее России. Именно здесь через реализацию идеократического принципа могут осуществляться разнообразные формы государственного строительства. Мыслители отмечали, что в отличие от многих других государств послереволюционная Россия преуспела в продвижении к идеократическому строю. Этому способствовало и то, что территория ее, по Трубецкому, «представляет собою... особый мир, населенный разными неродственными, но связанными общей исторической судьбой народами» [1, c. 442]. Отмечая в этой связи положительные стороны во взглядах и деятельности большевиков, евразийцы активно критиковали их недостатки. И те, и другие определялись ими весьма своеобразно. Так, они явно с одобрением подчеркивали, что у большевиков не экономика определяет идеи (план), а наоборот. И это, с их точки зрения, приближало Россию к идеократическому строю. Но вместе с тем они были вынуждены констатировать, что у большевиков сама руководящая идея сугубо «экономична», т.к. ничего кроме культа производства, необходимого для удовлетворения первоначальных потребностей, она не содержит. Духовные же потребности, хотя и присутствуют, но так или иначе подчинены идеалу сытости. Кроме того, «партия, фактически выполняющая функции идеократического отбора, теоретически отрицает автономность идейного начала, – писал Н. Трубецкой, – а, следовательно, и саму возможность идеократии и потому вынуждена лгать и притворяться, будто правящим слоем является вовсе не она, а “пролетариат”» [1, c. 413]. Единственная в стране партия клокочет «пафосом борьбы», что присуще не однопартийной, а многопартийной демократической системе. И в этих целях она вынуждена во многом искусственно создавать для себя различного рода «объекты борьбы». Выход из создавшегося в России положения евразийские мыслители усматривали в очищении идеократии от подобного рода искажений.

Литература:

1. Трубецкой Н.С. История. Культура. Язык. М.: Издательская группа «Прогресс», 1995. 800 с.

2. Савицкий П.Н. Континент Евразия. М.: Аграф, 1997. 464 с.

3. Алексеев Н.Н. Русский народ и государство. М.: «Аграф», 1998. 640 с.

4. Бердяев Н.А. Евразийцы // Путь. Орган русской религиозной мысли. Кн. 1. (I-VI) М.: Информ-Прогресс, 1992. С. 101-105.

5. Дугин А.Г. О евразийстве // Савицкий П.Н. Континент Евразия. М.: Аграф, 1997. С. 6-12.

6. Флоровский Г.В. Разрывы и связи // Исход к Востоку. М.: Добросвет, 1997. С. 66-73.

7. Сувчинский П.П. Вечный устой // На путях. Утверждение евразийцев. Кн. 2. М.-Берлин: Геликон, 1922. С. 99-133.

8. Карсавин Л.П. Государство и кризис демократии // Вопросы философии. 1991. №1. С. 193.

9. Алексеев Н.Н. Советский федерализм // Мир России – Евразия: Антология. М.: Высшая школа, 1995. С. 154-176.

10. Карсавин Л.П. Феноменология революции // Русский узел евразийства. Восток в русской мысли. М.: «Беловодье», 1997. С. 141- 201.

Сергей Пушкин, д.филос.н., профессор, кафедра философии и теологии Нижегородского государственного педагогического университета им. Козьмы Минина

Источник: Россия как традиционное общество: история, реалии, перспективы: Материалы Всероссийской научно-практической конференции / ГБНУ ИГИ РБ. – Уфа: Мир печати, 2015.