Есть мнение Статьи

Дискурсивно-институциональный аспект идентичности

29 октября 2016

Кризисные явления в современной России, лишь ослабленные последними годами «стабильности Путина», уже стали общим местом не только в общественно-политической публицистике, но и в академических и научно-популярных работах. Наверное, нет ни одной сферы общества, где специалисты не отмечали бы те или иные признаки кризисов – в экономике, политике, культуре, общественных нравах, общественном сознании и т.п. Однако как бы ни были важны экономика и политика, представляется, что наиболее важной областью выступает фундамент социальных отношений, определяющий логику, мотивацию и формы массовых взаимодействий в обществе, массовое поведение членов общества.

Частично это описывается областью общественного сознания или общественных нравов – тревожность от падения последних давно и прочно заняла высокие места в рейтингах общественной озабоченности. Отсутствие или недостаточность проявлений таких человеческих качеств, как честность, порядочность, взаимопомощь и т.д., при всей, казалось бы, их эфемерности по сравнению с твердой экономической или медицинской статистикой или статистикой преступности, есть основания предположить, что подобная «этическая недостаточность» в обществе сказывается на всех отношениях внутри него, выступая значимым признаком падения солидарности, вследствие чего, собственно, и возникает рост преступлений, социального расслоения и т.п. Разумеется, проблема не столько в личных устремлениях отдельных людей – массовое поведение такого рода направляется социальными институтами и оформляется доминирующими дискурсами культуры. В самом деле, странно надеяться на высокую солидарность в высококонкурентных средах, таких, как бизнес или ожидать, что члены общества будут полагать друг друга своими, если постоянно и повсеместно воспроизводятся образы предательства, подставы, конкуренции, борьбы. В этом смысле, падение солидарности в обществе прямо отражает процессы разрушения институтов и дискурсов солидарности.

Одним из важнейших моментов здесь выступает вопрос идентичности – распознавание и выделение «своих и иных», по сути, является принципом, относительно которого выстраиваются моделей солидарного или конкурентного поведения. Определение других людей, как «своих», а общества, в котором живешь – как «своего» создает основу для солидарности с первыми и стремления к благу второго, и наоборот. Это определяет принципиальный выбор стратегий и моделей поведения в отношении людей и общества в целом, что, в свою очередь, проявляется во всех прочих сферах и областях общественной деятельности, от семьи и хозяйства до политики и культуры. Например, трудно было бы ожидать от деятелей искусств изображения нашего народа или нашей истории в тех формах и красках, что мы постоянно встречаем сейчас, если бы они полагали народ и историю своими – как это было, скажем, в том же Советском Союзе. Это представление о своем обществе, государстве и народе, как о чужих и даже чуждых, легче всего было бы списать на личные качества людей или социальных слоев. Однако проблема представляется куда более глубокой: подобное отношение выступает признаком размывания и утраты общей идентичности, процессы чего не только не остановлены в современной России, но и продолжают набирать свою инерцию, поскольку получили институциональное и дискурсивное закрепление. Неоднократно отмечаемые аспекты общественных отношений, от социально-экономического расслоения до пресловутого «обучения детей заграницей» дают в целом картину такого закрепления на институциональном плане, а постоянно воспроизводимая риторика «элиты и быдла», особый всплеск которого пришелся на прошедшую зиму – на дискурсивном.

Исходя из этого в социально-гуманитарном плане для России одной из важнейших проблем выступает формирование и закрепление некоторой общей для страны идентичности. Не вдаваясь в конкретику такой предполагаемой идентичности, а также в анализ наличных противоречий в обществе, препятствующих ее формированию, следует обратиться к институциональным и дискурсивным аспектам этого процесса.

1. Идентичность представляет собой сложное социальное, культурное и психологическое явление, и не может быть сведена только к самоназванию или самоотнесению данного индивида к какой-либо группе. Чтобы утверждение вида «я – русский», «я – инженер» и другие подобные были истинными, необходимо, чтобы говорящий это, в целом, думал, действовал и говорил, как русский или инженер, в противном случае, подобное самоотнесение лишено содержания. Следовательно, самоотнесение в идентичности имеет вторичный характер: сначала должны быть специфические для некоторой группы признаки, а затем возможно соотнесение с этой общностью по мере соответствия этим признакам.

Эта зависимость в общем концептуализируется в маркерах идентичности, комплексах признаков, типичных для данной группы, наличие которых у всякого данного человека позволяет относить его к этой группе. В целом можно такие маркеры разбить на четыре основные группы: внешние признаки любого характера (атрибутика, черты лица, знаки отличия и т.п.), стереотипы поведения, ментальные стереотипы (мыслительные установки, эстетические предпочтения и т.п.), речевые или логико-семантические конструкты (например, жаргон или специфические варианты профессионального языка, диалекты и т.п.). Каждая из групп маркеров отвечает за свою сферу принадлежности человека к группе и выполняет функцию позиционирования. Так, совокупность внешних признаков позволяют проводить первичную идентификацию и отвечают за саму возможность и формы дальнейшего соотнесения – первичное ранжирование позиционирует людей в условиях ситуативного контакта и любых формах коммуникативно ненасыщенного взаимодействия. Кроме того, задавая исходный стереотип восприятия, оно определяет и выбор форм коммуникации и взаимодействия в дальнейшем, не пересматриваясь участниками взаимодействия без значительных для того оснований.

Однако только проблематикой позиционирования применение маркеров идентичности не ограничивается – поведенческие, коммуникативные и ментальные стереотипы всякой данной группы нужны, прежде всего, для организации собственных специфических коммуникативных и социальных взаимодействий, а лишь постольку, поскольку типичны для группы, выполняют роль маркеров. Например, применение специальных терминов или специфическая форма рассуждений в научных средах необходимо для научной коммуникации, причем, особой для всякой данной области науки – и, соответственно, знание и умение их использовать всяким данным человеком позволяет включаться в такую коммуникацию без дополнительных трудностей, а уже постольку, поскольку подобное включение возможно, терминология выступает маркером идентичности, отсеивающим «иных» и выявляющим «своих». Таким образом, маркеры идентичности, с одной стороны, зависимы от принципов группы, с которой происходит соотнесение, а с другой – представляют собой комплекс ориентаций и установок личности, определяющих ее институциональное и дискурсивное поведение, посредством которого она и инкорпорируется в группу.

2. Зависимость маркеров от принципов группы фундаментальна: типичные черты инститциональной и дискурсивной организации группы определяются этими принципами, причем, маркеры, по сути, представляют собой лишь их частный случай, поскольку выполняют весьма ограниченную функцию различения одной группы от другой, и не касаются общих для групп принципов. Соответственно, маркеры идентичности не могут полностью охватить собой всю совокупность институционально-дискурсивных форм группы и установок личности, а лишь выражают особенность в виде отличительных черт, вне которых группы и люди в целом являются тождественными. Поскольку всякая данная группа представляет собой комплекс групп меньшего порядка (вплоть до предельно малых групп – диад и триад) и, с другой стороны – сама входит в группу порядка более общего, а всякая данная личность входит в некоторую совокупность групп, поля маркеров как самих групп, так и входящих в их состав личностей пересекаются и накладываются друг на друга, порождая сложную иерархическую систему взаимных определений. В то же время, всякая данная группа является частью организованной социальной системы, институционально и функционально самодостаточной, т.е. общества, принципы которого выступают фундаментом согласования всех возможных групп в социальное целое и выступают матрицей для их образования и трансформации. Следовательно, в любой данной группе существуют принципы, инвариантные всякой другой группе социального целого – и чем более полно группа интегрирована в систему, тем меньше принципиальных отличий. Эта зависимость, теоретически, может быть продолжена вплоть до функциональных ограничений – т.е. до принципов, без наличия которых группа оказывается не в состоянии выполнять собственные функции в системе, однако практически из-за различных факторов внешнего и внутреннего характера подобная однородность оказывается недостижима: региональные, стратовые, традиционные и профессиональные отличия остаются в любом случае, сохраняя как внутреннее разнообразие социальной системы, так и латентные формы социальных отношений, выступающих либо основой для социального творчества, либо для потенциально необходимых социальных трансформаций.

Таким образом, комплекс маркеров идентичности, представляет собой выражение институционально-дискурсивной матрицы социальной группы, и без последней, как своего содержательного аспекта, становится набором клише, лишенным своего функционального значения.

3. Однако институционально-дискурсивная матрица общества не дана в собственном виде, она в любом случае представлена в некоторой рефлексивной форме, как результат совокупной рефлексии членами общества его строя, сути, истории, перспективы и идеала. В этом смысле она выступает комплексом идеалов и некоторым обобщенным мировоззрением культуры, через усвоение которых всякий человек инкорпорируется в общество и обретает глубину личности. Культура общества как система идеалов, текстов и дискурсов, а также структурных связей между ними, формирует личности членов общества и придавая им логику, основные ментальные установки, стереотипы поведения и т.п., которые затем претворяются в совокупной практике, определяя структуру и формы социальных взаимодействий. Иными словами, культура, формируя личности всей совокупности членов общества, посредством этого формирует и строй самого общества как результат совокупной деятельности последних. Такое взаимное наложение социальных и культурных аспектов, опосредованное совокупностью личностей, позволяет говорить об обществе как о социокультурной общности, причем групповое внутреннее членение общности также представляет собой иерархию общностей меньшего порядка постольку, поскольку всякая устойчивая воспроизводящаяся группа также имеет институциональную и дискурсивную структуру, зафиксированную в собственной идентичности, инвариантную в той своей части, которая относится к общему для всей данной социокультурной системе, и специфичную для собственных отличий от других подобщностей большего, равного или меньшего порядка. Это, в свою очередь, позволяет относить общие рассуждения относительно общества в целом ко всякой общности любого порядка.

Динамическое единство маркеров идентичности, отсылающее к матрице общества, в то же время отсылает и к этому идеально-мировоззренческому содержанию культуры: стереотипы поведения – к первому, ментальные установки и логико-семантические конструкты – ко второму. Так же, как и в случае с матрицей общества, идентичность не отсылает ко всей полноте культуры, акцентируясь на специфических, отличающих одно общество от другого моментах культуры. Такой концептуализированный срез культуры и выступает смысловым содержанием идентичности, ядром, вокруг которого складываются остальные ее моменты: ментальные установки, логико-семантические конструкты и стереотипы поведения в этом отношении выражают собой идеально-мировоззренческие установки, обосновываются ими и обретают свое единство в отношении к ним.

Соответственно, соотнесение посредством идентичности происходит не только к институционально-дискурсивной матрице общности, но и к отрефлексированному идеально-мировоззренческому строю культуры, причем, первая, в свою очередь, относится ко второму тоже как выражение и раскрытие, вместе образуя социокультурный строй общности.

4. Таким образом, идентичность, с одной стороны, выражает социокультурный строй общности в целом, что является ее собственным смысловым содержанием, а с другой – позиционирует личность в пространстве общности, распределяя согласно маркерам идентичности совокупность личностей по иерархическим и функциональным формам ее организации, а также создавая предпосылки для институализованного взаимодействия и дискурсивной организованной коммуникации, что и является функцией идентичности. 

Смысловое содержание идентичности, рефлексируясь личностью, создает экзистенциальную основу последней, комплекс ее жизненных координат, как в виде границ и рамок, отделяющих правильное от неправильного, «свое» от «иного», истинное от ложного и т.д., так и в виде конкретных форм этих разделенных установок – «как правильно», «что истинно», «что свое», и наоборот. Экзистенциальные формы таких координат, по мере рефлексии, образуют собственно ментальные установки личности – когнитивные, моральные и эстетические, ориентируя личность на стремление к истинному, правильному и прекрасному, которыми образуется и раскрывается экзистенциальное же значение «своего», благодаря чему соотнесенность со «своим» выступает не просто формальным актом ранжирования, но потребностью и ценностью личности. Далее ментальные установки раскрываются в виде нормативно-ценностных комплексов личности, определяющих мотивацию и формы ее поведения и коммуникации в общности, что непосредственно и обеспечивает инкорпорирование в последнюю, способность личности эффективно взаимодействовать с другими в рамках институционально-дискурсивного строя и его конкретных организованных формах общности.

Такой процесс – общий для всякой личности в рамках данной общности, и совокупная эффективность его обуславливает реализацию социокультурной организации общности в целом: чем полнее члены последней осваивают принципы ее строя и активнее соотносят себя с ней, тем последовательнее они придерживаются этих принципов, ориентируясь на них в своей практике и коммуникации, и наоборот.

В этом смысле, личность в воспроизводстве идентичности выступает наиболее динамичным моментом, поскольку индивидуальные особенности ее складывания атрибутивны. Индивидуальный социокультурный опыт, индивидуальная рефлексия и индивидуальные выводы из нее в любом случае дают различия в установках и смысловом содержании личностей, собственно и порождая вариативность поведения, мышления и общения, что обуславливает семантическую множественность коммуникации и поведенческую множественность институализированных взаимодействий, из агрегирования и интегрирования совокупности которых и складывается реальное социокультурное пространство общности, в той или иной степени организованное институционально-дискурсивными формами. Аналогично и с идентичностью: необходимо различать «нормативную», имеющую фиксированные определения, идентичность, выступающую, своего рода, ориентиром для рефлексии, и «актуальную» идентичность, представляющую собой агрегированный и интегрированный комплекс совокупности личных определений «своего» (в рассмотренном выше «широком» виде) членов общности. Такая «коллективная идентичность» членов общности будет необходимо являться совокупностью перекрещивающихся полей само- и взаимоопределений последних, в той или иной степени перекрывающих смысловое поле нормативной идентичности общности, вариативных согласно внутреннему ее делению на функциональные и локальные подобщности.

Очевидно, что соотношением «нормативной» и «актуальной коллективной» идентичностей будет определяться динамика как самой идентичности общности, так и зависимых от нее процессов воспроизводства солидарности и социокультурного строя общности.

5. В целом динамика идентичности определяется двумя фундаментальными факторами: во-первых, степенью фиксации и воспроизводства «нормативной» идентичности; во-вторых, накопленными флуктуациями аспектов идентичности совокупностью личностей общности.

Первый фактор относительно прост и предполагает степень выраженности рефлексивных форм идентичности в текстовом пространстве культуры – как определений самой идентичности, так и уровнем внутреннего соответствия их друг другу, а также уровнем взаимной связи собственно идентичности и социальных и культурных принципов общности. Воспроизводство таких рефлексивных форм в дискурсивных и институциональных взаимодействиях, степень насыщенности (частота и значимость использования) его влияет на уровень восприятия этих форм членами общности – чем больше насыщенность, тем больше члены общности рефлексируют идентичность. Стоит отметить, впрочем, нелинейность этой зависимости: в случае, если рефлексивные формы идентичности недостаточно проработаны или не соответствуют реальному социокультурному опыту общности, возможен принципиально иной эффект – люди будут скорее отрицательно оценивать «нормативную» идентичность как ложную, а следовательно, процессы, завязанные на нее примут обратный характер. Однако в любом случае, если рефлексивные формы идентичности не представлены в коммуникативном пространстве, не обладают приоритетным ценностным характером и не выражены в институализированной практике, они не становятся предметом личной рефлексии, и идентичность размывается.

Второй фактор сам по себе значительно сложнее, прежде всего, из-за своего множественного характера. Флуктуативность личных идентичностей является атрибутивной по вышеозначенным причинам, однако совокупная накопленная флуктуация может быть чрезвычайно многообразной. Имеет смысл типологизировать три возможных ее варианта, имея в виду, что в реальности они неизбежно будут смешиваться друг с другом.

Первый вариант накопления флуктуаций перманентен и связан с постоянными социокультурными изменениями обычного социального процесса – накопление знаний, социального и культурного опыта, изменение условий и режимов существования общности, и т.д., в результате чего меняется сам строй общности, а следовательно, и ядро идентичности. В нормальном случае через обычные структуры институционально-дискурсивных изменений происходит переформулирование и рефлексивных форм индентичности без резкого снижения ее эффективности и, тем более, ее отрицания. Сложности возникают лишь в случае недееспособности таких структур или резких изменений, что дает принципиальные различия между подобщностями, отягощенные общим ростом нагрузок на структуры самой общности.

Второй вариант связан с локальной, функциональной и стратовой дифференциацией самих подобщностей, вызванных любыми причинами, которые приводят к самозамыканию последних и уменьшению присутствия в институциональном и коммуникативном опыте как воспроизводимой общей «нормативной» идентичности, так и носителей вариантов частной и общей идентичностей, вследствие чего общая «нормативная» идентичность размывается, перестает быть актуальной, а представители других подобщностей перестают восприниматься «своими». Этот процесс не связан непосредственно с проблемами идентичностей как таковых и касается нарушения структурной связности социокультурного пространства, и корни его преодоления лежат в этой же области: чем выше связность, тем выше солидарность и идентичность, и наоборот.

Третий вариант касается степени рефлексивности членов общности, т.е. возможности самой рефлексии, формирующей, в том числе, личную идентичность, а также уровнем адекватности наличных рефлексивных форм идентичности степени рефлексивности людей: в случае, если адекватность нарушена, формы нормативной идентичности перестают восприниматься как значимые (либо через чур сложные, либо, наоборот, через чур простые – но в любом случае смысловое их содержание перестает полноценно осваиваться) и запускается процесс личного самоопределения. Поскольку масштабы общности в любом случае велики, а социокультурный опыт многообразен, личные самоопределения людей все в меньшей степени коррелируют друг с другом, не будучи приведены к общему «нормативному» эталону, в результате чего общность начинает дробиться на локусы различного рода, формирующиеся по произвольным признакам и не связанные с ее нормальным локально-функциональным членением, разрывая единое социокультурное пространство (наглядный пример – появление и расцвет разного рода субкультур в современном обществе). Сложности этого варианта заключаются в перманентном запаздывании переформулировании «нормативных» форм идентичности, поскольку признаки неадекватности рефлексивных форм и степени рефлексивности неочевидны для групп, непосредственно занимающихся этим процессом, и проявляются только в случае, если процесс уже набрал собственную инерцию и дискурсивно-институциональную организованность. Единственным относительно надежным критерием здесь выступает рост девиаций различного характера – криминала, сектантства, «порчи нравов» и т.п., которые, как правило, относят к причинам другого рода (социально-экономическим, социально-политическим, слабости отдельных институтов, например, семьи или образования и т.д.), хотя исходная причина заключается именно в этом, а остальные выступают лишь факторами, усиливающими процесс. Так, криминал, несомненно, образуется вокруг комплекса социально-экономических проблем, однако для того, чтобы появилась возможность грабить, убивать и совершать насилие над членами своей общности, необходимо сначала перестать воспринимать их «своими», с одной стороны, а с другой, чтобы появилась масштабная и дееспособная оргпреступность, необходимо, чтобы сложились соответствующие нормативно-ценностные установки – т.е. необходимо, чтобы изменилась актуальная идентичность людей, ушедших в криминал. Разумеется, криминальные установки практически всегда присутствуют в обществе и культуре в более или менее латентной форме, однако речь идет о росте этого явления относительно «нормальных» уровней, т.е. об актуализации соответствующих установок. Аналогично и с другими формами девиаций.

Таким образом, подводя итог данного рассмотрения, можно сказать, что эффективность воспроизводства идентичности определяется следующими моментами:

- степенью согласованности аспектов идентичности, ее маркеров и смыслового содержания, друг с другом и социокультурными принципами общности, т.е. ее рефлексивной формой;

- степенью дискурсивно-институциональной фиксации и насыщенности рефлексивных форм идентичности;

- степень адекватности рефлексивных форм «нормативной» и «коллективной актуальной» идентичности.

В общем виде, чем выше степень каждого параметра, тем эффективнее воспроизводится идентичность, и наоборот.

 

Комментариев пока нет