Архаизация в контексте социокультурных угроз (на примере Республики Башкортостан)

Проблема архаизации российского общества является сегодня одной из наиболее актуальных, но слабоизученных тем современной гуманитарной науки. В условиях глубинных социальных трансформаций, попыток со стороны государства поднять работу социально-экономических и политических институтов на качественно новый уровень развития, запустить полноценную модернизацию, проблема архаики, то есть контрмодернизационного полюса в социальной динамике [1], постепенно выходит на первый план, становится заметным фоном общественной жизни.

В этом контексте одним их явных противоречий социокультурного развития общества, проявившихся с началом реформ В. Путина, можно считать опасную тенденцию возрастания элементов архаики, прежде всего, в социальном пространстве регионов Российской Федерации. Природа данного феномена сама по себе двояка и требует пояснений. С одной стороны, усиление архаики является ответом на продолжающиеся процессы социально-экономической деградации страны (деиндустриализацию, разрушение нерыночных форм экономики, институтов советского традиционализма и т.д.) [2].

С другой – ее давление нарастает именно как побочная реакция на укрепление (восстановление) традиционных базовых основ общества и усиление консервативно-традиционалистского тренда нового курса. Исходя из этого, одной из главных задач в решении данного вопроса является:

– диагностика состояний регионов как социокультурных сообществ, основанная на комплексном их исследовании;

– выявление потребностей, коридоров возможностей, а также новых угроз в ходе социокультурного развития регионов.

В настоящей статье речь пойдет о социокультурных угрозах нового типа, которые, на наш взгляд, еще слабо описаны и поняты во всей сложности, поскольку они зачастую проявляются пока как некие тенденции, которые, тем не менее, уже достаточно активно начинают влиять на современные общественно-политические процессы в Республике Башкортостан [3, с. 75].

Политическую и экономическую ситуацию в России сегодня трудно назвать благоприятной. Экономика страны находится в кризисе, который, по мнению большинства экспертов, будет носить длительный характер. Социальная нагрузка на население заметно возросла сравнительно со временем когда были высокие цены на нефть. В этих условиях правительство взяло курс по сокращение расходов на социальную сферу, что автоматически поднимает градус общественного недовольства, может привести к тому, что определенные политические силы постараются реализовать радикальные проекты по смене или атаки на государство. При этом Российская Федерация продолжает находиться в экономической изоляции со стороны Запада, прямо или косвенно участвуют в сирийской кампании и гражданской войне на Украине. 

Руководство страны, скорее всего, прекрасно осознает всю сложность положения и возможные риски. В рамках повышения безопасности страны оно в последнее время инициировало – создание Федерального агентства по делам национальностей, которое будет заниматься мониторингом межэтнической ситуации в регионах и в целом по стране, а также Национальной гвардии, на которую возложены самые широкие функции.

И Республика Башкортостан как один из опорных регионов в Поволжском федеральном округе будет по ряду причин находиться на особом контроле, поскольку она имеет, в отличие скажем, от соседней Татарии, более сложную этническую и конфессиональную структуру. Она представлена тремя наиболее крупными этносами: русскими, башкирами, татарами (составляют около 90% всего населения региона). Кроме того, несмотря на то, что  республика относится к высоко урбанизированным территориям, она обладает 40% сельским населением, что также является одним из факторов, который требует особого внимания [3].

К началу 2016 г. по данным Федеральной службы государственной статистики численность безработных граждан  составила в Башкирии 124 тыс. человек, что на 20 % выше значения показателя за аналогичный период прошлого года (103 тыс.). Уровень общей безработицы составил 6% от численности экономически активного населения, в Российской Федерации – 5,7%, в Приволжском федеральном округе – 4,7%.

Однако кроме официальных данных, существуют и такие показатели как скрытая безработица, снижение уровня жизни и доходов населения, которые в совокупности ухудшают психологическое состояние людей; то есть параметры, которые зачастую слабо фиксируется органами власти, а они, в  данном случае, и могут стимулировать политическую активность населения.

Таким образом, налицо хоть и не критическое, но заметное ухудшение социально-экономической ситуации в регионе. И его можно отнести именно к новому типу угроз, поскольку с 2014 г. страна вошла в новое состояние – изменился внешний и внутренний фон, и фактор социально-экономической нестабильности получил совершенно другой контекст и смысл.

Следующий тип угроз также носит сложный характер: в 2010 году в Башкортостане сменилось руководство республики, завершился 20-летний этап «суверенного» развития. Вместе с тем переход региональной системы в качественно иное состояние, сложные процессы, связанные с трансформацией местных элит, заметно изменили политический ландшафт региона, и наряду с положительными явлениями, выявили новые формы, главным образом, социокультурных противоречий. 

Последние являются результатом не только смены власти, но и порождены сложным характером модернизационных процессов запустившихся в регионе в связи с реформами Р. Хамитова. Дело в том, что сама структура регионального сообщества, сравнительно с периодом правления М. Рахимова, существенно изменилась, стала более сложной; прежняя социокультурная однородность населения Башкирии постепенно исчезла, породив новые формы региональной идентичности – политической, религиозной, этнической. Соответственно сегодня можно наблюдать сложные синтезы Модерна и актуализированной архаики, элементов общества Постмодерна и традиционализма [3], поскольку в действительности в 2010 г. в Башкирии произошла не просто смена власти связанная с уходом М. Рахимова, а завершился аграрный этап в ее истории.

До 2010 г. региональное сообщество было гомогенным, патерналистски ориентированным на жесткую «вертикаль» власти. Теперь оно достаточно быстрыми темпами становиться разнородным – в культурном, социальном и  экономическом плане. А таким обществом намного труднее управлять, оно менее предсказуемо. Вследствие чего сегодня наметились разрывы между городским и сельским населением, между крупными высоко урбанизированными городами и экономически бедными моногородами. Северо-восточные районы и башкирское Зауралье, к примеру, вообще отнесены местным экономистами к депрессивным, а это около трети территории республики [4].

Фактически в Башкортостане такие, относительно развитые, города как Уфа, Стерлитамак и др.,  живут в Модерне, современности, а на уровне сельских субрегионов постепенно разворачиваются процессы культурной и экономической архаизации, то есть наметился опасный структурный дисбаланс.

Слабый учет социокультурных особенностей региона, отсутствие разработанной научно-теоретической базы, закономерно привел к тому, что сегодня растущее давление модернистских реформ нового режима на социально-экономические процессы в РБ парадоксальным образом усиливают именно архаику. Поскольку в ходе достаточно радикальных изменений власть зачастую демонтирует структуры связанные с традицией, то есть силы, которая всегда стоит между модерном и архаикой. В итоге модернизация постаграрного регионального сообщества протекает крайне неровно; порождая конфликты и разломы там, где их можно было бы избежать. Соответственно, если в последующем и произойдет кризис управления «системы» Р. Хамитова, то он будет порожден, прежде всего, социокультурными факторами, которые в свою очередь начнут влиять на политические, внутриэлитные или межнациональные процессы.  Впрочем, так же как и сложная логика неконтролируемых социальных явлений привела, в конечном счете, к краху «рахимовского авторитаризма».

В реальности нынешняя республиканская власть уже мало чем отличается по содержанию от прежней, «рахимовской». Более того, соотношение между модернистскими и традиционалистскими силами в ее системе с каждым годом меняется в пользу последних. Хотя первоначально Р. Хамитов поднялся на республиканский политический Олимп именно на волне модернистских ожиданий, а также при активной поддержке реформистских элитных групп, которые постепенно вызрели внутри авторитарной системы. К настоящему моменту они практически все остались не у дел, а сама власть совершила резкий традиционалистский откат, который усиленно драпируется «инновационной» риторикой.

Одновременно, на наш взгляд, это все-таки модернизация (хотя «внешне» она может выглядеть как нарастающая хаотизация). Однако вряд ли это «консервативная» модернизация, поскольку последняя опирается на мощные национальные элиты, но их так же, как и «либералов», нет в данной системе координат. Ситуация более чем странная, поскольку она не укладывается в привычные, классические схемы теорий модернизаций. Она вызывает больше вопросов, нежели однозначных и ясных ответов.

В целом, по нашему мнению, сегодня в Башкортостане уже можно выделить в региональных социальных системах и структурах процессы, которые не просто развертываются с разной скоростью, но подчас имеют качественно иную природу и движутся в прямо противоположном направлении относительно друг друга [3].

Таким образом, проблема социальной связности региона постепенно будет выходить на первый план, поскольку давление архаики с каждым годом растет, а механизмы советского Модерна наоборот ослабевают, уходят в прошлое.

Наконец, третий тип новых угроз связан с ростом носителей религиозного фундаментализма (в данном случае исламского).

В социокультурном плане большинство населения республики может быть названо «консервативным», которые живет, опираясь на традиционные ценности. Однако сложные модернизационные перемены, которые сегодня запустились в Башкортостане, зачастую вызывают резкую традиционалистскую реакцию у части населения. Модернизация как болезненное состояние общества закономерно сопровождается частичным социальным распадом (аморализмом, падением нравов, маргинализацией части населения и т.д.). Человек традиционный культуры воспринимает данные процессы болезненно, поскольку они вызывает у него внутренний конфликт. Это приводит к тому, что в обществе усиливаются фундаменталистские настроения, которые могут принимать крайние формы.

Однако говоря о характере новой религиозности нужно всегда разделять традицию и сопутствующую ей архаику. В этой связи хотелось бы указать на следующий момент.

Существует классическая схема описания социальной стратификации, разработанная еще П. Сорокиным [5]. Схема представляет собой четыре вертикальные оси: власть — богатство — образование — престиж. В некоторых случаях, какую-либо из этих осей можно пытаться искусственно сломать, но как показывает практика они восстанавливаются  вновь и вновь. Например, по мнению известного философа А.Дугина, при социализме была сделана попытка отменить имущественное неравенство и сгладить другие формы социальных различий. Однако «почти сразу после большевистской революции оси власти и престижа были восстановлены в полной мере, а к концу советского периода дало о себе знать расслоение в уровнях образования и материальной обеспеченности. После распада СССР все четыре оси в российском обществе снова восстановились, правда с явным отставанием оси образования, которая замедляет рост по сравнению с осями дохода, власти и престижа» [7].

Если для примера взять Республику Башкортостан, то также можно обратить внимание, что в 2010 г. здесь была сделана попытка подавить ось власти, но, как и следовало ожидать, сегодня она полностью восстановилась. На наш взгляд, к этим четырем осям можно отнести также ось этничности и ось религии. Говоря о последней хотелось бы привести следующий пример.

В советский период процент населения, открыто исполняющего религиозные обряды в Башкирской АССР, как и религиозная активность в целом по стране, были незначительными. Исходя из идеологических установок партийные органы вели широкую антирелигиозную пропаганду.

О том, каким было положение в этой сфере до перестройки, можно судить по справке об участии молодежи в совершении религиозных обрядов подготовленной отделением КГБ по Башкирии в 1984 г. для первого секретаря обкома М.З. Шакирова.

 В справке отмечалось, что в БАССР действует всего лишь 17 православных церквей, 14 мечетей и 5 молитвенных домов баптистов. Православную церковь в 1984 г. посещали в основном  женщины престарелого возраста (95%). В мечети ходили в большинстве случаев мужчины, также преклонного возраста. Молодежь появлялась в церквях и мечетях крайне редко [4].

 Таким образом, данный документ ясно показывает, что религиозная идентичность в БАССР к 1980-м годам была практически полностью подавлена.

С распадом СССР в стране начался религиозный «ренессанс», связанный с восстановлением традиционных конфессий. Однако сегодня уже видно, что в большинстве случаев под видом восстановления религиозной традиции идет актуализация социальной архаики, которая в действительности ей противоположна. И это достаточно серьезная проблема, поскольку архаизация – негативный социокультурный феномен, который является одним из показателей примитивной социальной организации общества.

Традиция характеризуется, прежде всего, доминированием логоса над мифом, в то время как архаика – это царство мифа, коллективного бессознательного. В любом развитом традиционном (религиозном)  обществе нет слепого фундаментализма архаики основанного на чистом мифе, поэтому традиционные формы религии во многом рациональны. Носителей же архаики как раз можно определить такими чертами как – неспособность к диалогу, крайность, эмоциональность, низкий образовательный уровень.

Традицию и архаику в сфере религии необходимо различать; при этом первую нужно поддерживать, в том числе и со стороны государства, со второй – бороться, желательно через Просвещение и поднятие образовательного уровня населения. Сложность данной ситуации и в том, что если в Православии эта проблема стоит не так остро, то в Исламе, и, частности в Башкирии, она уже начинает выступает как определенный фактор общественного раскола. Для примера можно назвать конфликт, который в последнее время возник между хакканиками и ваххабитами (салафитами), причем он затронул именно современное башкирское общество, включая его формально «модернистские» слои. А ведь еще пять-десять лет назад вряд ли кто мог серьезно предположить, что «светский» формат республики может быть поставлен под сомнение или подвергнуться изменению.

В целом необходимо понимание того, что уже в ХХ в. с религией происходит сложная трансформация. В позднем Модерне религия утрачивает свое социальное измерение, перестает быть полноценным и центральным институтом, определяющим структуру, становится индивидуальным и произвольным делом отдельной личности. И сегодня религия возвращается, но не в форме полноценного социального института, а по сути в форме симулякра. Религия возвращается в форме китча, который вплетается в общий гротескный контекст культуры Постмодерна, постоянно демонстрирующий на разные лады, что Модерн не выполнил свою освободительную миссию и остался – вопреки своим претензиям – в значительной степени «традиционным обществом», которое он силился изжить [7, с. 432].

Видимость религиозного возрождения традиционных конфессий связана с ослаблением давления Модерна и свертыванием обязательной модернизации. Постмодерну в отличие от Модерна религия не опасна, так как Постмодерн наступает тогда, когда социальные связи прошли точку разрыва и никакие по-настоящему интегрированные тотальные социальные явления невозможны.

По мнению  А. Дугина: «Религия, и особенно ее возрождение, была бы опасна для Модерна и, соответственно, недопустима тогда, когда сохранялось общество. Религия как социальное явление могла бы в таком случае конкурировать за внедрение своего социального кода, а это было бы несовместимо с программой Модерна и внедрением его парадигм. Отсюда жесткость Вандеи, гонения на русских староверов или антирелигиозная война в СССР. Модерн нетерпим к религии. Постмодерн развертывается тогда, когда уверенность в необратимом разрыве принципиальных общественных связей и демонтаже социальных структур достигнута и никакой фактор не способен собрать исчезнувшее общество вновь в нечто цельное и солидарное. Здесь-то антирелигиозный заслон снимается, и то, что было под прессом Модерна, выходит на поверхность» [7, с. 541].

Таким образом, подытоживая вышесказанное можно сделать следующие выводы.

В настоящий момент Республика Башкортостан находится в условиях сложных и неоднозначных трансформационных процессов запущенных новым этапом модернизации. Данные процессы имеют нелинейную динамику, в определенных сферах они протекают как в положительном, так и негативном ключе.

В рамках политических реформ регионального сообщества возникли точки конфликтности, угрозы нового типа, что усложняет общую картину общественных процессов, требует более внимательного, глубокого анализа.

Из угроз нового типа наиболее важными, на наш взгляд, являются три:

– социально-экономическая нестабильность, осложненная геополитическими и внутренними (общероссийскими) факторами.

– постепенная утеря социальной связности региона, его социокультурная неоднородность. Заметная архаизация, особенно, на уровне субрегионов, как культуры населения, так и хозяйственных практик [3]. 

– и, наконец, хоть и не большой, но заметный рост носителей религиозного фундаментализма в Башкирии, появление новых деструктивных течений. 

Литература:

1. Ахиезер А.С. Архаизация в российском обществе как методологическая проблема // Общественные науки и современность. 2001. № 2.

2. Ламажаа Ч.К. Архаизация общества в период социальных трансформаций // Гуманитарные науки: теория и методология. 2003. № 3.

3. Буранчин А.М. Архаизация как социальная проблема (на примере Башкирского Зауралья) // // Материалы Всероссийской научно-практической конференции «Россия как традиционное общество: история, реалии, перспективы». Уфа, 2015.

4. Депрессивные территории: теория и практика стабилизации и развития. Уфа: ИСЭИ УНЦ РАН, 2008.

5. Сорокин П. Социальная и культурная мобильность // Сорокин П. Человек, цивилизация, общество. М., 1992.

6. Буранчин А.М. Этнополитическое развитие Республики Башкортостан в 1990-2000 гг. Уфа: РИО РУНМЦ МО РБ, 2006.

7. Дугин А.Г. Социология воображения. Введение в структурную социологию. М.: Академический Проект; Трикста, 2010.

Азамат Буранчин