Статьи

Афганистан: очерк неусвоенной истории

29 октября 2016

Вниманию читателей предлагается статья независимого журналиста Искандера Аманжола "Афганистан: очерк неусвоенной истории", которая была подготовлена автором в том числе на основе личных встреч с Кравцовым В.Б. Статья была опубликована в номере 1 за 2012 год научного журнала "Казахстан-Спектр", издаваемого Казахстанским Институтом стратегических исследований при Президенте Республики Казахстан.

Светлой памяти безвинно убитого

моего проводника Ахмада Вали,

благодаря которому я стал глубже

понимать Афганистан, посвящаю

 

Афганцы говорят, что для тех, кто не знает своей истории, она повторяется вновь. От себя добавим: для тех, кто не знает истории Афганистана, но пытался и пытается его покорить — тоже. Европе она стала приоткрываться с первой попыткой захватить эту страну. Спустя полтора столетия сдавать афганский экзамен наступил черед СССР. Как и с англичанами, экзаменаторы были суровы, но свято место пусто не бывает. Бывший шеф ЦРУ Джордж Тенет признал, что, не имея глубоких знаний культуры и менталитета афганцев, полагаясь только на добытые спецслужбами секреты, достичь успеха невозможно. Их знание позволяет заглянуть в недавнее прошлое и ближайшее будущее, осмыслить, чего следует ожидать, роль суфиев в политической жизни, кто были предтечами движения «Талибан», в чем причина возникновения и какова его природа? О нем написано немало, но ответ на вопрос, в чем состоит его феномен, так и остается не до конца раскрытым. Попытаемся слой за слоем снять покровы таинственности.

Введение в афганский ребус

Многое на Востоке для европейцев и сейчас остается непонятым. По этому поводу аятолла Хомейни как-то сказал: «Если вы, иностранцы, не понимаете нас, тем хуже для вас». Те считают афганцев упрямыми, угрюмыми, несговорчивыми и примитивными людьми, живущими нелепой и странной жизнью. Они не примитивны, нет, прямолинейны, не упрямы, а тверды и настойчивы, бoльшей частью правдивы, поскольку богобоязненны. Они общительны и радушны к тем, кто их понимает. У афганцев иная, имеющая мало общего с европейской логика, другие стереотипы поведения и мышления, иная ментальность и философия жизни. Характеристика осложняется еще и тем, что у горожан они одни, у селян другие. К этому следует добавить замалчивание фактов или намеренное придание их трактовке неверного смысла, лукавство и приемы травестирования мировых масс-медиа, что еще более запутывает и усложняет их исследование. Теперь за свое упущение Запад расплачивается сполна. И только непониманием (или так было спланировано) можно объяснить то, что, начав войну с мировым терроризмом, США погрузились в нескончаемую баталию с пуштунами. И что характерно, в отличие от моджахедов, за ними не стоит супердержава, а сопротивление день ото дня ширится. При этом США, опосредованно, и Межведомственная разведка Пакистана стояли у истоков создания движения «Талибан».

Вернемся к истории. В годы экспансии англичане, озабоченные безопасностью Британской Индии, пришли к неутешительному выводу, что их прежде безотказно результативная политика «разделяй и властвуй» в Афганистане не всегда срабатывает. Нашли причину. Она крылась в том, что пуштуны сохранили в неприкосновенности свои племенные и родовые структуры и традиции, в основе которых лежит господство племенного и феодального сепаратизма. Эта социальная архаика совершенствовалась веками и отвечала требованиям простых людей. Большой урон англичане понесли, когда пытались проникнуть на территории расселения некоторых племен, что в итоге вынудило их отказаться от попыток завоевать Афганистан, но желание контролировать ситуацию, а вместе с этим и иметь хоть какую-то предсказуемость, не убавилось. Для этого эмирам и племенным вождям предоставлялись денежные субсидии. Но в стране всегда находились те, для кого честь выше злата, и, на худой конец, те, кому оно не доставалось или доставалось, но не в том объеме, в котором бы им хотелось. Как это случилось при эмире Якуб-хане (1879, тут и ниже в скобках даны годы правления — А.И.), подписавшем Гайдамакский договор и уступившем контроль над стратегически важными горными проходами. Афганцы возмутились. Повстанцы перерезали тыловые коммуникации англичан. Та же тактика применяется талибами и сейчас.

Претендентов на афганский престол всегда хватало. После низложения англичанами Якуб-хана свои претензии на него предъявили около 30 соискателей из числа пуштунской племенной элиты. Период смуты прервал эмир Абдуррахман (1880—1901). Он успешно использовал мобилизационную способность ислама для борьбы с Британской Индией. Как и его предшественники, когда угроза прямого захвата миновала, сосредоточил усилия на консолидации страны. За жестокость, с какой он это осуществлял, афганцы называли его «железным эмиром». Как и во времена Дурранийской державы, его ударной силой были пуштуны юга и юго-востока страны. Их усилиями, в основном, и формировалась афганская государственность.

Джордж Тенет в своей книге «В центре шторма. Откровения экс-главы ЦРУ» пишет: «Глубоко внутри исламского фундаменталистского общества крепла ненависть к Западу. Причин для такой ненависти множество. Мы могли видеть приближение этой ненависти…». Фундаментализм тут ни при чем, он лишь следствие. Применительно к Афганистану, впрочем, и ко всему исламскому миру в целом у нее исторические корни. Эмир Абдуррахман под угрозой новой войны с англичанами был вынужден подписать соглашение о линии Дюранда, разделившей пуштунов. В 1905 г. англичане, осуществляя ирано-афганское размежевание, провели линию Мак-Магона, разделившую белуджей и брагуев. Для полноты картины осталось добавить, что Российская империя определила свою южную границу по рекам Амударья и Пяндж, разделившую таджиков, туркмен и узбеков.

Афганистан стал страной разделенных народов. О соплеменниках по ту сторону линии Дюранда в Кабуле никогда не забывали. Для эмиров эти территории были передним краем обороны. Сами пуштуны по этому поводу говорят: «Воду палкой не разделишь».

И с рознью в крови рождены

Еще один важный аспект темы: модернизация. Прогрессисты и в период правления эмира Амануллы (1919—1929), и после него не скупились на обещания, но темпы ее проведения и пренебрежительное отношение к комплексу местных условий, в первую очередь к племенному фактору, обрекли их на неудачу. Победив в третьей англо-афганской войне (хотя, образно говоря, она закончилась вничью), он совершил одну непоправимую (в целом их было хоть отбавляй) ошибку. Удовлетворившись сохранением независимости Афганистана и правом самостоятельно определять судьбу страны, он отказался защищать права племен пограничной зоны, боровшихся с британскими колониальными властями. Скорее всего, это было воспринято как кощунство, поскольку королевский род мухаммадзаев своими корнями происходил из Пешаварской долины. Вероятно, именно это стало одним из факторов охлаждения во взаимоотношениях Амануллы и влиятельного в зоне племен семейства Фазл Рахмана Моджаддеди, которое вскоре сменилось откровенной враждебностью. Моджаддеди — титул, ставший наследственным, означает «обновитель тысячелетия». Сам же хазрат (святой) Фазл Рахман был наследным пиром суфийского ордена Накшбандия.

Исследователь региона с 32-летним стажем Василий Кравцов, служивший в Афганистане советником, убежден: «В Афганистане есть две вещи, без которых ничего не понять: племена и таррикаты». Суфийский фактор, который всегда был одним из важнейших в политической жизни Афганистана, до сих пор аналитиками не учитывается, а зря. Беседы с Кравцовым, равно как и изданная по его инициативе книга Владимира Басова «Национальное и племенное в Афганистане, к пониманию невоенных истоков афганского кризиса», открыли глаза на многие обстоятельства, прежде остававшиеся без внимания.

Характерно, когда государство не способно выполнять свои функции, роль племен возрастает. А они постоянно враждуют между собой. По поводу своей сплоченности они горько шутят: «Афганцы живут в мире тогда, когда они воюют». То есть если появляется внешний враг. Но и это половина правды. Междоусобные войны ни на минуту не стихают, хотя на первый план выходит борьба с агрессором. Так было и при советском присутствии в Афганистане. С выводом шурави и последовавшим за ним крахом режима Наджибуллы (1986—1992), моджахеды «утратили врага», а с ним и объединяющий фактор. На первый план снова вышла междоусобица, вспыхнувшая с новой силой. Того же следует ожидать после вывода иностранных контингентов из Афганистана.

Об афганских уроках эксперты Московского фонда Карнеги Дмитрий Тренин и Алексей Малашенко пишут: «Они поняли, как важно учитывать хитросплетения трайбалистских структур. Они узнали, что деньги здесь сильнее оружия, а религиозные убеждения и племенные обычаи сильнее денег. Им стало очевидно, что любые отношения с афганцами носят обратимый характер: враги могут вдруг превратиться в союзников, а союзники — с легкостью предать, и что эти временные враги и союзники, по сути, одинаково не любят чужаков, хотя и не упустят случая использовать их к своей выгоде». Так оно и есть, но, что характерно: авторы адресуют урок только России. Но в чем причина такого поведения? У афганцев многовекторная, а зачастую и разнонаправленная система ориентации: национальная, родовая, племенная, клановая, религиозная. Есть идентификация географическая: горные пуштуны большие традиционалисты, чем равнинные, впрочем, есть идентификация, зависимая от образа жизни: оседлые и кочевые. Первые, по сравнению с номадами, тоже большие традиционалисты. В этой связи разные ситуации диктуют афганцам разные линии поведения. Показательно: все афганцы придерживаются кодекса чести пуштунов — пуштунвали, в котором есть общие базовые понятия, но и тут у каждого племени свои особенности.

Шмели и шершни

Наступило смутное время правления таджика Бача-и Сакао (1929), который, будучи поддержан кланом Моджаддеди, под именем Хабибуллы Гази на несколько месяцев узурпировал трон. Хазрат писал ему о том, что он направил четырехтысячное ополчение гильзаев воевать против Амануллы в Кандагар и Южную провинцию (следует учитывать, что тогда административное деление Афганистана было другим), которое нанесло такой урон войскам эмира, что о дальнейшем продвижении в сторону Кабула не могло быть и речи. Этот период их истории характеризуется обострением этнических противоречий между таджиками и пуштунами, таджиками и хазарейцами. Следует обратить внимание и на то, что на стороне «сына водоноса» выступили некоторые племена пуштунов из конфедерации гильзаев (в описываемые времена их численность оценивалась в 1,5 млн) — извечных противников дуррани (2 млн), чьи династии правили Афганистаном. Глава племени гильзаев-ахмадзаев Гиясуддин провозгласил себя эмиром в Хосте. Территориально он распространял свою власть на значительную часть южной провинции. Жители Гардеза считали его сторонником Сакао, по этой причине отказались ему присягать. Казалось бы, мелкий эпизод истории, не более, но в деле понимания пуштунов порой именно мелочи бывают определяющими.

Дуррани обладали дарованными им эмирами льготами и привилегиями. Всего на территории страны проживает около ста племен пуштунов, каждое численностью от 30 до 150 тысяч человек. Англичане называли их самым большим резервуаром повстанцев в мире. Одни восставали против Кабула, другие — в лучшем случае соблюдали нейтралитет, третьи за те же самые льготы и привилегии, обычно даруемые за счет ущемления бунтовщиков, принимали участие в подавлении восстаний и мятежей. Но и тогда их лояльность не была безоговорочной. В истории Афганистана восстаний племен было неисчислимое множество. С воцарением Надир-шаха (1929—1933), несмотря на восстание в районе Хоста, ситуация постепенно стала стабилизироваться. Хазрат получил посты министра юстиции и председателя Совета улемов. Его влияние достигло высшей точки, а он снова пустился плести паутину интриг, в его хитроумных комбинациях находилось место и амануллистам, и сторонникам Сакао.

Что касается модернизаций, то, суммируя их опыт в странах мусульманского Востока, можно констатировать: результат чаще всего приводил к усилению позиций традиционализма. Основная масса населения не понимала целей прогрессистов. Проведение реформ и тогда, и сейчас сдерживается не только сопротивлением противников и неготовностью социума, узким кругом людей, заинтересованных в преобразованиях, но и вполне демократическим требованием, согласно которому все решения, имеющие государственную важность, должны приниматься на основе консенсуса, то есть в соответствии с решениями Лойя Джирги — собрания представителей племен и духовенства. У каждого народа свое вече. Это понятная институция для всех слоев афганского социума. Есть еще один вид джирги — собрание народа, которое ограничивает абсолютизм вождей: ханов, сардаров, маликов. Без поддержки простонародья они теряют влияние и сторонников. В моем понимании, это как две палаты парламента. Есть шура, решающая проблемы регионального и провинциального масштаба. И эта система, насколько я понимаю, на протяжении веков тоже совершенствовалась. Взамен пуштунам, впрочем, как и всему мусульманскому миру, под видом модернизации навязывают англо-саксонские нормы, внедряют западную экономическую доктрину вместо своей — исламской. Складывается впечатление, что в восприятии афганцев западная демократия — это особый вид религии, к которой их усердно приобщают. Уместно добавить, что такой институт, как джирга, образовался раньше, чем английский король Иоанн Безземельный подписал Великую хартию вольностей.

При этом наблюдается закономерность, описанная советским востоковедом Игорем Катковым, чем больше обостряется ситуация в зоне племен, тем более «активно восстановление “идеальных” характеристик пуштунского племени, что влечет за собой сглаживание противоречий внутри самого племени, связанных с процессом внутриплеменного классового расслоения». Первым президентом Афганистана стал Мухаммад Дауд (1973—1978), свергший своего кузена — неспешно реформировавшего страну короля Захир-шаха  (1933—1973). Позже афганцы станут называть этот период «золотым веком». Примечательно, что только в 1937 г. язык пушту был признан государственным, дари получил этот статус раньше. Дауд был одержим идеей объединить соплеменников в одном доме — Пуштунистане. В 1975 г. власти подавили мятеж «Мусульманской молодежи», участником которого был ставший одним из лидеров моджахедов Ахмад-шах Масуд. Получившие известность на ниве борьбы с «шурави» Гульбеддин Хекматиар, Джелалуддин Хаккани, как и Сибгатулла Моджаддеди (сын хазрата), тогда он был одним из руководителей «Мусульманского братства», также были противниками Дауда. Характерно, что позднее он отказался от активной поддержки Великого Пуштунистана, после чего популярность афганского лидера в народе пошла на убыль. Финансирование и снабжение оружием мятежников осуществлялось пакистанскими спецслужбами по решению Зульфикара Али Бхутто. Дауда и Бхутто роднило то, что оба были модернизаторами. Оба кончили плачевно. В Пакистане режим стал более консервативным, а в Афганистане к власти пришла НДПА.

В дальнейшем Масуд станет военным лидером «Северного Альянса», Хаккани — талибом (в боях с «Северным Альянсом» и американцами он командовал Южным фронтом), за голову которого те назначат миллионы долларов. Ирония судьбы заключается в том, что еще недавно они называли его «воплощением доброты» и «верным муллой». Хаккани был любимым полевым командиром моджахедов конгрессмена Чарли Уилсона, финансировавшего антисоветский джихад. С началом контртеррористической операции, Хекматиар солидаризировался с талибами. На заключительном этапе джихада трезвые головы в Америке стали задумываться над тем, чтобы передать его в руки умеренных мусульман. Моджаддеди предупреждал их о кровожадности и исламском радикализме Хекматиара, называл его «настоящим чудовищем и врагом Афганистана». Есть версия, что тот был причастен к убийству в Пешаваре Азимуллы — одного из сыновей Моджаддеди.

Рабы традиций

Тараки (1978—1979) обещал Политбюро ЦК КПСС, что через пять лет мечети будут пусты. Амин (1979) брался управиться со строительством социализма за десять лет. Чистейшей воды волюнтаризм: для афганцев сохранение традиций, прежнего уклада жизни и обычаев предков, жить с ними одной жизнью превыше всего. Лидеры НДПА называли их «пережитками прошлого», но именно они позволяли пуштунам оставаться самими собой. И что характерно, большинство экспертов сходится во мнении, что в подобных условиях религиозная идентичность пуштунов отступает на второе место.

Благодаря Басову, советские руководители ориентировались в сути внутриполитических процессов, проходивших в афганском обществе, понимали особенности пуштунов, но не знали, как использовать знания на практике. Эта же застарелая проблема имеет место быть и у американцев. Следует констатировать, что Саурская «революция» — это ожесточенная борьба за первенство в Афганистане, осложненная межплеменной конкуренцией между нацменьшинствами и пуштунами. В адрес нещадно ссорившихся Кармаля (1980—1986) и Тараки поступило письмо ЦК КПСС, которое гласило: «В мировом коммунистическом движении от каждой страны участвует только одна марксистско-ленинская партия…», что в еще бoльшей степени обострило конкуренцию между фракциями. Никто не хотел уступать. Халькисты (от слова «хальк» — народ) — в основном уроженцы периферийных районов, юго-восточных и южных провинций, в большинстве своем пуштуны. Парчамисты (от слова «парчам» — знамя) — в большинстве своем горожане, особенно из Кабула и его предместий, представители богатых слоев общества. Но тут представительство таджиков было более значительным. Главное расхождение — разногласия в ЦК НДПА, в большей степени связанные с национальным вопросом, панпуштунскими амбициями и национальными интересами непуштунской части партии. Такая двойственность была характерна не только для нее. У оппозиционной к ней Исламской партии Афганистана было два самостоятельных крыла, одно возглавлял Хекматиар, другое — Юнус Халес. Два крыла было у также оппозиционной хазарейской Партии исламского единства Афганистана. В настоящее время в Афганистане официально зарегистрировано более 150 партий и движений. Если воспринимать их количество как показатель развития демократии, то этот процесс рукотворен. Надо полагать, что за этим стоят внешние силы. Становится очевидным, что предпринимаются попытки деструкции, ставящие целью развалить социум, прежде всего, пуштунов.

Сами афганцы по поводу своей «многопартийности» горько шутят: два афганца — три партии. Модернизация — благо, но шурави построили туннель на перевале Саланг. До этого машины с товарами разгружались на подъездах к перевалу, перегружались на гужевой транспорт и доставлялись на северный склон, где снова грузились на машины. И тысячи таджиков Панджшира лишились денег за перевалку грузов. Взамен ничего предоставлено не было. По мнению Кравцова, именно это стало одним из факторов того, что панджширцы ополчились на шурави и их ограниченный контингент. Если рассматривать этот аспект более детально, то выяснится, что национализация лесов противоречила извечному промыслу лесорубов и контрабанде древесины из пограничных с Пакистаном провинций. Леса стали попросту жечь. Беспорядки в этом регионе начались одними из первых. Предпринимались меры, направленные на пресечение контрабанды из Пакистана, а это затрагивало интересы пуштунов, занимавшихся традиционным для них промыслом — транзитом товаров, а вместе с ними лавочников и коробейников — повинда. С этой точки зрения ни один инфраструктурный проект в Афганистане не рассматривается до сих пор. Поэтому не стоит удивляться тому, что почти все объекты, построенные в годы советского присутствия в Афганистане, разрушены. Для лидеров НДПА зона племен стала линией фронта. Как писал об этом Басов (в те годы первый секретарь советского посольства в Кабуле), они проводили политику, не основанную на национальных интересах, а руководствовались только собственной выгодой и пытались навязать преобразования, чуждые традициям и жизни афганцев. Он пришел к пониманию того, что те манипулировали советниками, решая с их помощью собственные и клановые проблемы. Попутно афганские «прогрессивные силы» дезориентировали значительную часть населения.

Фрагменты головоломки

Отношение суфийских лидеров к режиму НДПА, несмотря на репутацию роялистов, было неоднозначным. На начальном этапе ее правления наследный пир ордена Кадырия Саид Ахмади Гейлани был советником Тараки (два месяца), но после конфискации принадлежавшей ему собственности примкнул к оппозиции. Пир возводит свою родословную к мусульманскому святому Абд аль Кадыру Гейлани, похороненному в XII в. в Багдаде. Его клан — это гигантский спрут, щупальца которого присутствуют во всех странах исламского мира, исключая разве что Саудовскую Аравию из-за главенствующего в стране ваххабизма, отрицающего суфизм как наносное, а стало быть, вредоносное явление. Светское образование получал в Англии, Франции и Германии, теологическое — в Ираке, Египте и Саудовской Аравии. Поддерживал идею исламской демократии. До полноты картины упомянем о том, что женой Наджибуллы была Фатима (Фатана) Гейлани. Такое вот совпадение. И Гейлани, и Моджаддеди осудили ввод советских войск в Афганистан.

Обладатель одной из самых звучных фамилий в мире ислама, поскольку он возводит свою родословную к Омару — третьему халифу правоверных, Сибгатулла Моджаддеди — известный теолог. Завершал образование в египетском медресе Аль-Азхар. В 1954 г., после покушения на президента Насера, заподозренный в близости к заговорщикам — «Братьям-мусульманам», вместе с родственниками был выслан из Египта. В 1960 г. был осужден за подготовку покушения на Никиту Хрущева, совершавшего визит в Афганистан. Срок заключения был незначительным. Дауд как-то в сердцах воскликнул: «В Афганистане не может быть прогресса, пока существует Кала-и Джавад» (район Кабула, в котором расположена вилла Моджадедди). В феврале 1979 г. по приказу Амина были убиты 29 (по другим данным 21) членов его семейства и мюридов. В некоторых источниках приводятся данные о гибели с началом Саурской «революции» 109 его последователей. Уже в марте Моджаддеди из-дал фетву о начале джихада против «богопротивного» режима, а в декабре призвал формирующуюся вооруженную оппозицию к единству. Имеет обширные связи в арабских странах и широкий круг знакомств в Западной Европе и США, где преподавал исламскую теологию. Кругами эмигрантской оппозиции воспринимался как «сторонник западного варианта» решения афганской проблемы.

При этом у каждого суфийского лидера была своя партия. Позже партия Гейлани «Национальный исламский фронт Афганистана», как и партия Моджаддеди «Национальный фронт освобождения Афганистана», окажется в «Пешаварском альянсе». Кравцов считает, что большинство сторонников Гейлани — гильзаи, в свою очередь, Моджаддеди поддерживают в основном дуррани. Это вовсе не означает, что среди сторонников пира нет дуррани, а хазрата не поддерживают гильзаи. Есть, но они представлены в несколько меньшей степени. По мнению Кравцова, «…дело в том, что в одном и том же сколь-нибудь значимом племени якобы мирно сосуществуют, как правило, оба основных тарриката. Тем не менее нельзя не заметить, что в конкретных племенах, как правило, тот или иной таррикат преобладает и больше влияет на политическое поведение племени, нежели в этом же племени конкурирующий таррикат». И в этом он обнаруживает сходство с НДПА. Примечательно, что оба принадлежали к умеренному крылу «Пешаварского альянса». Между формированиями суфийских лидеров случались инциденты. Стало ли это причиной, сказать сложно, но, так или иначе, «Альянс монархистов» во главе с Моджадедди распался. К приходу талибов суфийские лидеры отнеслись настороженно, но не сказать, чтобы враждебно, скорее блюли нейтралитет.

Следует обратить внимание и на то, что, объявив джихад «шурави», по какой-то причине ни Моджаддеди, ни Гейлани не стали этого делать по отношению к США. До недавнего времени первый был спикером парламента. Второй, в силу преклонного возраста, отошел от активной политической деятельности, но членами парламента являются его дети и племянники. Один из авторитетов пуштунского клана нурзаев как-то малозначительно (это свойственно афганцам) сказал мне, что «Саид Исхак Гейлани (племянник пира, глава одного из парламентских комитетов) является проводником американской политики в Афганистане». И это не просто констатация факта. Вероятно, что он станет приемником Карзая. Этой зимой мы виделись в Москве.

Modus operandi

Примечательно, что в конце сентября 2001 г. Буш задал вопрос главкому американских войск в Афганистане генералу Томми Фрэнксу и его окружению: «Итак, кто будет управлять страной?», в ответ все промолчали. Американцы искали харизматичного лидера, который был бы способен сплотить южные племена против талибов. Кандидатов было двое: Абдул Хак (Джабар-хель — Ахмадзай), полевой командир моджахедов, также пользовавшийся расположением Уилсона (Кравцов заслуженно считает Абдул Хака форменным отморозком), и Хамид Карзай, о котором в ту пору в Афганистане мало кто слыхивал. Тенет подробно описал то, что делалось для спасения моджахеда, когда в октябре 2001 г. тот попал в окружение. Пресса писала, как одноногий Абдул Хак (он потерял ногу в войне с шурави), поняв, что ему не уйти, остался прикрывать отход своих людей. Был схвачен и казнен талибами. Описывая происходящее, Тенет умолчал о том, что моджахеда сопровождали четыре американских телохранителя, которые выбрались из заварухи, не получив ни единой царапины. Кандидатура Карзая стала безальтернативной, что же касается «легендарного» Абдул Хака, то тот возведен в ранг национального героя, погибшего за идеалы демократии. Охрану Карзая, как об этом пишет Тенет, стали осуществлять после того, как тот стал «необходимой величиной в афганском управлении».

В своих мемуарах «Ключевые решения» Джордж Буш упомянул о том, что по его просьбе Владимир Путин приказал своим генералам поделиться с американскими коллегами опытом ведения войны в Афганистане. Были ли они до конца откровенны? Карзай был агентом ЦРУ (кто в этом сомневается, смотрите фильм Майкла Мура «Фаренгейт 9/11») еще со времен советского присутствия. О его деятельности знали, но не пресекали. Складывается впечатление, что в каком-то смысле это согласованная фигура. Но ошибка была совершена та же, а афганцы отказываются поддерживать марионеток и не выносят принуждения. В качестве одной из задач Тенет называл: «...нам следовало активизировать контакты (он характеризовал их как слабые) с лидерами южных пуштунских племен, в том числе с шестью главами афганских суфийских орденов Накшбандия и Кадырия». Одним из «контактов» был мулла Усмани — командующий войсками талибов в Кандагаре, с которым встречался старший сотрудник ЦРУ в регионе. Ему предлагалось на выбор несколько вариантов решения проблемы — выдачи бен Ладена США, что было отвергнуто муллой Омаром. На второй встрече Усмани уже без обиняков было предложено сместить шефа. Тот отказался.

Это все просто в понимании прагматичного Запада, выдай злодея и получи денежный транш. Через что не смог переступить мулла Омар? Через «мелмастию» — обязанность предоставлять пищу и убежище любому страннику, вошедшему в дом пуштуна, даже если он враг. О тех, кто отказывал в этом, афганцы говорят: он не имеет пуштунвали. В беседе со мной экс-министр иностранных дел движения «Талибан» мулла Вакиль Мутаваккиль (некоторые аналитики называли его доверенным лицом муллы Омара), на тот момент только что вернувшийся из Гуантанамо, характеризовал своего бывшего патрона как честного, совестливого, чистого помыслами человека, мужественного воина, при этом упомянул, что каждому свойственно иметь свои недостатки. По его мнению, в последние годы тот отошел от коллегиальных принципов управления, которых придерживался, начиная с первых шагов. Мутаваккиль имел в виду принятие решения разрушить Бамианские статуи, которое стало поводом для очернения талибов. «Нам это сослужило дурную службу», — признавал он.

Грядут перемены

Отвечая на вопрос, что же не удалось талибам, Мутаваккиль говорил: «Добиться мирового признания. Я вам так скажу, проблема была не в нас, а в мировом сообществе. Мы не смогли наладить с ним отношения. У нас было одно мнение, у него — другое. Ему не нравилась суть нашего движения». Это и толкнуло талибов на союз с организацией «Аль-Каеда». В ходе моих поездок талибы стали открываться с другой стороны. Мои собеседники в Кандагаре, не скрывая их недостатков, говорили о спокойствии, царившем во времена правления талибов. Другой мой собеседник — владелец дукана из глубинки, приехавший в Кандагар за товарами для своей лавки, говорил: талиб нынче пошел другой. В его округе их кишмя кишит, но никто не карает его за продажу CD-дисков с индийскими фильмами, аэробикой и порнографией. На заключительном этапе своего правления талибы позволили женщинам выходить из дому без сопровождения, управлять автомобилем. Более того, приняли решение отмечать День 8 марта. Житель провинции Баглан вспоминал, как талибский губернатор Нурулла Нури всего себя отдавал служению народу. Они бесплатно прокладывали линии водоснабжения для изнывающих от засухи жителей Кандагара. О том, как в 1999 г. глава разведки «Талибана» и его заместитель спасли от гибели пассажиров индийского лайнера, угнанного кашмирскими террористами, мне рассказывал кандагарский журналист Наджибулла Ацакзай.

Любая война — затратное дело. Аналитики ломают голову над тем, кто финансирует талибов? В Джелалабаде мне рассказывали о том, что торговцы добровольно отчисляют 10% своих прибылей «Талибану», о том, что в городе действует подполье, имеющее устойчивые связи с пуштунами по ту сторону границы. А торговля в Афганистане — главный вид предпринимательской деятельности. При этом все мои собеседники, без исключения, констатировали: бюрократии и коррупции, в которой погряз режим Карзая, при талибах попросту не было, те карали за это жестко. Талибов обвиняли в жестокости. Мировые СМИ живописали публичные казни на стадионах. Но те только расследовали уголовное дело. Добившись признания, они трижды предлагали родным и близким их жертв простить преступника, читали им суры о прощении и только после троекратного отказа вручали им оружие для свершения возмездия. Мне не раз приходилось выслушивать мнение собеседников из числа талибов, выражающих свое отрицательное отношение к арабам из «Аль-Каеды» и их жестокости.

На конференциях, посвященных Афганистану, эксперты стали робко высказывать мнение о том, что с уходом американцев и их союзников «Талибан» может трансформироваться в национально-освободительное движение. Это уже случилось с первым выстрелом по иностранному контингенту. В стане талибов воюют не только ревнители веры, но и те, для кого нестерпимо его присутствие в стране. Если брать проблему шире, то мировые СМИ пугают читателей агрессивностью ислама, огульно называя террористами повстанцев, воюющих с коррумпированными антинародными режимами и партизанами, сражающимися за освобождение страны и национальные права своего народа. Причем боевые действия против представителей власти, армии и спецслужб мировое право не рассматривает в качестве террористических, как это, к примеру, делается мировым сообществом по отношению к сирийским повстанцам. Уместно будет сказать, что после многолетнего запрета египетских властей «Братья-мусульмане» победили на недавних выборах в парламент и обещали вести свою деятельность строго «в рамках норм демократии». И это начинают применять к талибам.

Одни аналитики склонны видеть в возникновении «Талибана» руку Исламабада, особо выделяя их идеологию — религиозный фанатизм, другие — противников дезинтеграции страны. Соглашаясь с этим, следует отметить, что, во-первых, «Талибан» руководствуется собственными императивами. Во-вторых, талибы бывают разные и в отношении их следует применять дифференцированный подход. В-третьих, его появление объективно. Это пуштунский ответ на модернизацию и захват власти таджиками. Именно ломка социально-экономических структур, убийственных для основной части населения, создает базу для экстремизма, к которому приобщаются люди, отчаявшиеся, утратившие свой социальный статус. И что Карзай и мировое сообщество могут этому противопоставить? Ровным счетом ничего! Эксперты отмечают, что успехи талибов обусловлены в первую очередь растущей поддержкой населения, особенно на юге и юго-востоке страны. Ее уровень ими оценивается от 20 до 30% местного населения. В реальности он в разы выше.

На правительственную армию и афганские силы безопасности надежд никаких. Советская пресса 1980-х гг. сообщала о том, что моджахеды чуть ли не строем переходили на сторону народной власти. Во-первых, не столь массово, во-вторых, умалчивалась причина этого. К власти приходили парчамисты — халькисты дезертировали из армии, а их многочисленная родня уходила за кордон. Когда первенствовали халькисты, наблюдалась обратная картина. Уходили не просто потенциальные моджахеды, уходили налогоплательщики. Сейчас все чаще стали говорить о национальном примирении. Практика советского присутствия показала, что пуштуны воспринимали это как признак слабости. Она закончилась провалом. При этом Наджибулла обладал большими знаниями и возможностями, чем Карзай. Говорят о «налаживании диалога» с умеренными талибами. Это эвфемизм слова «торг». А те, «используя к своей выгоде», потребуют значительные суммы, поэтому вывод войск станет сложным мероприятием. Исчисляют полагающийся им кун, тут они припомнят все, и время играет на их стороне. Ведутся переговоры с Хекматиаром, надо полагать, вскоре следует ожидать встреч с Хаккани. Но при этом главное требование талибов остается неизменным: вывод иностранных контингентов и уход Карзая. Заметим, что он пуштун-дуррани. Так что не следует исключать вероятности очередного прихода во власть гильзаев.

Terra incognita

Как сообщают афганские СМИ, министр информации и культуры Афганистана Саид Махдум Рахим стремится использовать суфизм в попытках обуздать талибов, хотя и призывает суфиев умерить свои театрализованные богослужения в преддверие переговоров по вопросу примирения. И это неспроста. По мнению одного афганского эксперта, «Рахим возрождает суфизм и ложи, практикующие мистицизм, именно потому, что полагает, что они могут стать орудием, способным остановить политический ислам и талибов». Насколько эти планы осуществимы, сказать сложно. Моджаддеди заявляет: «Талибы — наши братья, они — часть нашего народа».

Следует отметить, что в 1992—1994 гг. Карзай занимал пост заместителя министра иностранных дел в правительстве Бурхануддина Раббани и, что примечательно, согласно квоте «Национального фронта спасения Афганистана», который возглавлял хазрат. Не исключено, что США хотят передать власть суфиям. И еще один подзабытый факт: в феврале 1989 г. оппозиция избрала Моджаддеди президентом переходного правительства, а в апреле 1992 г. он был объявлен исполняющим обязанности президента Исламского государства Афганистан. Тот опыт был отрицательным, но он есть. Тогда он передал полномочия Раббани, теперь тот мертв (скорее всего, из-за этого и был убит), а посему на этот раз власть от суфиев перейдет к талибам.

В Белом доме понимают, что приход талибов во власть неизбежен. И для того, чтобы хотя бы в какой-то мере сохранить свое лицо, Вашингтону необходимо отсрочить этот момент. То есть нужно переходное правительство. При этом их предстоящий уход страшит нацменьшинства. Возможны два сценария развития событий: дальнейшая децентрализация страны либо усиление центральной, читай пуштунской, власти, что породит недовольство меньшинств, да и части самих пуштунов тоже. Примечательно: и те, и другие выступают категорически против раскола страны. Но у нацменьшинств есть слабое звено — лидер этнических узбеков генерал Дустум. После того, что делали узбеки с пуштунами и пуштуны с узбеками в Мазари-Шарифе, это кажется невероятным, но это возможно. Не стоит рассчитывать на полноценный союз узбеков и пуштунов, он будет недолгим, но он будет. Бросается в глаза и то, что, отступая, талибы не взорвали его дом в Шибергане, впрочем, как и дом в Каяне и виллы в Пули-Хумри, принадлежащие лидеру афганских исмаилитов Саиду Мансуру Надери. Несколько лет назад я стал очевидцем того, как брат узбекского лидера радушно встречал в резиденции Дустума бывшего талибского губернатора провинции Фарьяб Насима Миди и его многочисленную свиту. Внезапный переход Дустума и Надери на сторону моджахедов, вкупе с развалом СССР, обеспечил поражение Наджибуллы. То есть с ними талибы могут договориться.

Остаются хазарейцы и таджики. Увы, второго Масуда у них нет. Как мне представляется, в этой связи им следует искать компромиссы, а не культурологические и иные отличия, как это делают таджикские участники афганских конференций, на которых пуштуны участия не принимают из-за неоказания им визовой поддержки. Решив проблему, талибы, как и эмиры, станут строить стабильное, главное, предсказуемое государство. Вопрос вопросов заключается в том, насколько они усвоили опыт предыдущего правления. Складывается впечатление, что «Талибан» способен меняться. Одни талибы в большей степени, другие — в меньшей.

Занятно и то, что Карзай твердит о недалеком дне, когда афганцы примкнут к сонму цивилизованных народов. Невдомек ему, что этим он оскорбляет сорок миллионов своих соплеменников по обе стороны границы. Если они станут таковыми, то это уже будут не те афганцы. Они сильны тем, что имеют, что они такие. Надо понять, что ими движет, и чем скорее мы это сделаем, тем скорее наступит мир, который ковровыми бомбежками не достичь.

Однако у пуштунов нет общепризнанного лидера. Многое для них непонятно. К примеру, каким это образом среди 11 депутатов от преимущественно населенной ими провинции Газни не оказалось ни одного их соплеменника? Одни хазарейцы! Многое не понятно и аналитикам. Если гильзайско-дурранийское противостояние стало классикой жанра, то его следует воспринимать только как первое приближение к раскрытию темы. Взаимоотношения между другими конфедерациями, племенами, кланами, родами и внутри родов пока остаются тайной за семью печатями, с которой афганцы не горят желанием делиться, ибо эти знания могут дать власть над ними. А нам, для того чтобы строить прогнозы, все это необходимо знать. Знать, но не влезать. Увы, миром правят интересы.

 

АМАНЖОЛ И.А.

Казахстан-Спектр, Научный журнал. 2012/1 (59)

Комментариев пока нет